Пешка и марионетка (ЛП) - Секер Бренди Элис - Страница 2

Дыши. Стираю тёплые слёзы. Дрожь в ногах постепенно утихает, как камешек, опускающийся на дно пруда. Вот так. Добавляю последние штрихи к марионетке. Безжизненную улыбку. Пустые бусинки глаз. Печальные, поднятые брови.

Выдыхаю, чувствуя себя выжатой, как мокрое полотенце, брошенное гнить в углу ванной.

Я справлюсь. Если Скарлетт смогла это вынести, то это меньшее, что я могу сделать. Она рассказывала, чего ожидать. Говорила о пытках водой, обжигающих ваннах, смирительных креслах. Я была рядом каждый раз, когда она рыдала после процедур со своими пациентами.

Цепляюсь за края ванны и поднимаюсь из её уютного фарфорового кокона. Прячу рисунок под раковину, хотя, скорее всего, больше никогда на него не взгляну. Таких у меня уже сотни.

Умываясь холодной водой, избегаю взгляда на своё отражение в зеркале. Не хочу видеть эти холодные зелёные глаза. Глаза Скарлетт.

Глаза, в которые я смотрела, когда поджигала её дом.

2

Хорошенькая куколка

К тому времени, как я выхожу из уборной, Аурик уже уехал в город.

Уверена, он не хочет быть здесь для того, что последует дальше.

Пожилая женщина, одетая во всё чёрное, с тугим пучком пепельных волос и недовольным выражением лица, выходит из экипажа. Аурик прислал её, чтобы подготовить меня. Одеть. Накрасить. Всё в соответствии с темой, так тщательно выдержанной в этом безупречном городе, окружающем лечебницу.

Я жила уединённой жизнью на окраине семи лесов — в Медвежьей Западне, предместье Города Люстр. Мне никогда не приходилось подчиняться принципам странной и невероятно тщеславной страны, в которой мы живём. Наш маленький регион, Деменция, управляется выдуманным представлением об идеальном обществе.

Безупречные поместья, замки и люди. О, люди здесь потрясающие, как говорила Скарлетт. Женщины худые, как старики, которых они хоронят.

Внешность женщины — это священное писание. Они следуют Режиму Леди-Куклы. Это долгий ночной ритуал — часы в травяной ванне, тщательный уход за кожей и волосами, а также строжайшие диетические нормы. «Ешь, только если чувствуешь, что вот-вот упадёшь в обморок», — говорила она. И, конечно, одежда — платья на каждый момент дня: для чаепития, домашних дел, вечерние наряды.

Работа моего отца заключалась в заготовке леса и доставке его в город. Если у тебя такая работа, ты автоматически освобождаешься от общественных ограничений. Если тебя не видно и не слышно в пределах города, ты словно призрак. Это прописано в законах ещё со времён первых поселенцев, и для трудолюбивых семей это всегда казалось справедливым.

Слушать об этом от Скарлетт было как заглядывать в окно параллельной вселенной. После того как наша мать родила нас, она сбежала со Скарлетт, чтобы жить ближе к Городу, оставив меня с отцом в Медвежьей Западне.

Ведя себя так, будто это её дом, старуха, которую Аурик прислал подготовить меня, устроила целый салон в гостиной нашего коттеджа.

Она грубо натягивает на меня платье угольно-серого цвета, с короткими рукавами, облегающее в груди и бёдрах. Поверх я накидываю женское зимнее пальто из шерсти, с завышенной талией и чёрным меховым воротником, обрамляющим плечи и шею. Последними облачаются ноги — в чёрные лаковые туфли на каблуке.

Суровая женщина выщипывает мне брови металлическими щипчиками, кривится и качает головой, молча осуждая. Всё остальное — размыто, я лишь шепчу молитву, чтобы собеседование прошло хорошо.

— Ты никогда не была в городе, — заявляет она. Это не вопрос, но я всё равно киваю. — Тебе придётся привыкнуть к отказу от обычных приёмов пищи. — Она щиплет кожу на моей талии. — Или хотя бы к очищению, если соблазн окажется слишком сильным.

Я моргаю:

— Очищению?

— Да, девочка. У тебя пышная грудь и округлые бёдра. Идеал — когда кожа обтягивает кости. — Она осматривает мои ногти и цокает языком. — И ногти грязные. Если хочешь жить там, тебе нужно начать Режим Леди-Куклы сразу же, как окажешься в поместье Аурика. Иначе, скорее всего, я услышу, что тебя быстро перевели в женское отделение лечебницы в качестве пациентки.

Она права. Скарлетт рассказывала, что если Демехнеф — наше правительство, столь трепетно относящееся к безупречности, — заметит оплошность вроде пары лишних килограммов или, не дай бог, внезапного появления нежелательных пятен на коже, таких людей тихо уберут из их привычной жизни. Подальше от семей и друзей. И, насколько известно окружающим, они просто исчезнут — пока не вернутся с узловатыми суставами, поредевшими волосами, резко очерченными рёбрами и измождёнными лицами.

— Не переживай, девочка. Обычно замеры тела проводит муж, а если ты не замужем, приедет официальный представитель Демехнефа. Но я уверена, твой новый друг поможет. — Она похлопывает меня по макушке, поправляя последний локон за моим ухом.

Я сглатываю ком страха, подступивший к горлу. Я сама этого хотела. Сама попросила об этом. Добровольно сажусь в этот экипаж, который унесёт меня к жизни, знакомой лишь Скарлетт. Ко единственному месту, в которое я клялась никогда не ступать.

Лечебница «Изумрудное озеро».

3

Психиатрическая лечебница «Изумрудное озеро»

Дорога в город ухабистая, и сиденье постоянно дрожит от неровной гравийной насыпи. Я одета так, чтобы вписаться в это новое общество.

В голове у меня звучит хриплый голос Скарлетт, будто мелочь, звенящая в сушилке. Она рассказывала мне об ужасах, криках, мольбах о пощаде, которые не умолкают за этими стенами. Но больше, чем крики, её пугало другое: почти все, кто работал в этом здании, казались равнодушными к той боли, которую причиняли. Она описывала пустоту в их глазах как одностороннее зеркало — ты не видишь сущность зла, смотрящую на тебя, но чувствуешь её, наслаждающуюся пытками, гордящуюся ими.

От одной мысли о встрече с такими людьми у меня сводит живот.

Лес редеет, деревья остаются всё дальше позади, словно залысины на голове. Свод листвы над дорогой рассеивается, и небо являет своё опухшее лицо, покрытое клубящимися дымчатыми тучами. Наша повозка движется по дороге в Город Люстр, а я прислоняюсь к окну, закрываю глаза на этот новый мир и отдыхаю перед предстоящим собеседованием.

— Мы приехали, — будит меня возница. Я протираю глаза и прижимаю лоб к стеклу, чтобы разглядеть источник кошмаров Скарлетт.

Замок невелик и стоит у подножия Изумрудных гор.

Когда мы въезжаем на длинную, широкую гравийную аллею, я рассматриваю его ближе: часовая башня, несколько дымоходов, высокие эркерные окна, затянутые изнутри шторами. Восточное и западное крыло придают ему вид роскошного поместья. У входа — двойная лестница, ведущая к дверям, и на её ступенях, выпрямив плечи и подняв подбородки, стоят четыре или пять женщин в одинаковых тёмно-синих платьях до колен. Над ними, в дверном проёме, возвышается мужчина в чёрном костюме. Все они смотрят на мою повозку — неотрывно, без тени смущения, и от этого взгляда у меня ёкает сердце.

По обеим сторонам дороги — густая зелёная изгородь. Изумрудные туи, словно солдаты, затаившиеся на лужайке. Утренняя роса сверкает, когда солнце пробивается сквозь щели в стенах маленького замка.

Я не уверена, хватит ли мне духа начать. Не уверена, что во мне есть та же стойкость, что была у сестры. Я даже не позволила себе оплакать смерть Скарлетт — и вряд ли когда-нибудь позволю. Но я помню один из наших последних разговоров.

В ночь перед гибелью мы сидели на её кровати, скрестив ноги. Она расчёсывала свои длинные прямые волосы и впервые за все годы после воссоединения (нам было по пятнадцать) призналась в том, что долго скрывала — в своей горечи и боли.

Когда речь заходила о нашей матери, Вайолет Амброуз, она обычно изливала ненависть: «Она не имеет права называться матерью. Если я ещё раз увижу Вайолет, я убью её. Как мать могла позволять мужчинам трогать свою дочь? Как она могла слушать мои крики и брать деньги за мои страдания?» Но в ту ночь Скарлетт не кричала и не плакала. Она печально посмотрела на меня и сказала: «Она была моей матерью, Скай. Моей матерью… А я всего лишь хотела, чтобы она любила меня. Она заставила меня чувствовать себя недостойной любви. И за это… я ненавижу не её. Я ненавижу себя».