Вне конкуренции (ЛП) - Томфорд Лиз - Страница 22

Потом забирается в кровать, отбрасывает простыню и одеяло со своего горячего тела, вытягивает длинные ноги, закидывает одну руку за голову и замечает, что я всё ещё стою у двери.

— Давай, принцесса. — Он похлопывает по матрасу рядом. — Я хочу спать.

Я редко нервничаю.

Но сейчас нервничаю.

Он нервирует меня.

Он не должен выглядеть так хорошо, когда так устал. И я не должна забираться к нему в кровать.

Сняв тапочки и всё ещё завернувшись в своё «одеяло-плащ», я забираюсь на матрас и сразу понимаю, что это кровать queen-size, а не king-size, потому что ощущаю тепло его тела в ту же секунду.

Это приятно.

Но он уже слишком близко.

Как только моя голова касается подушки, Эмметт выключает лампу, и комната погружается в темноту.

Я ничего не вижу. Ничего не слышу, кроме тихого стука собственных зубов. Каждая мышца в моём теле пытается согреться. Лежа на боку, спиной к нему, я подтягиваю колени к груди.

— Ты всё ещё мёрзнешь? — тихо спрашивает он.

— Ужасно.

— Сними это одеяло. Оно только холоднее делает.

— Мне просто нужно немного времени, и я согреюсь.

Несколько секунд тишины.

Я думаю, он отступил.

Но затем он шепчет нечто совершенно неподходящее для этой тихой комнаты:

— Я могу тебя согреть.

Я оглядываюсь через плечо и встречаю его взгляд. Глаза уже привыкли к темноте — он лежит на боку лицом ко мне.

Эмметт осторожно тянется ко мне, заправляет прядь волос за ухо и проводит костяшками пальцев по моей щеке, позволяя почувствовать тепло своей кожи.

Я почти мурлычу, прижимаясь к его руке.

— Снимай одеяло, Риз, и иди сюда.

— Эмметт…

— Не делай из этого странность. Просто иди сюда. Я всё равно не усну, если ты будешь там ёрзать всю ночь.

Я не могу. Не должна.

Слишком многое на кону.

Команда.

Его карьера.

Моя карьера.

Моя репутация.

Я — первая женщина-владелец команды, и сейчас лежу в кровати со своим менеджером.

Но он прав насчёт одеяла, оно ледяное. Поэтому я сбрасываю его на пол у кровати и вместо того, чтобы придвинуться к нему, тянусь к краю кровати, где скомканы простыня и одеяло, и натягиваю их до самого подбородка.

Он ничего не говорит.

Я тоже.

Так тоже сойдёт… со временем.

Проходит несколько минут. Я изо всех сил стараюсь согреться. Молюсь, чтобы тело перестало дрожать. Чтобы зубы перестали стучать. Чтобы я перестала ёрзать рядом с ним.

Когда у меня это не получается, Эмметт просовывает руку под одеяло, кладёт её мне на талию и скользит ладонью между мной и матрасом. Затем легко подтягивает меня назад, к своей груди.

Это быстрое, лёгкое движение вызывает в голове целую бурю совершенно неподобающих мыслей. Потому что, как я и подозревала, этому мужчине не составит труда буквально подбросить меня, а меня ещё никто никогда не «подбрасывал».

Штанины пижамы и задняя часть топа задрались, и кусочек нашей кожи соприкасается. Его тепло почти болезненно после такого резкого перехода от холода к жару. Но жжение быстро проходит, когда Эмметт убирает руку и немного отодвигается — так, что мы уже не касаемся друг друга, но всё ещё достаточно близко, чтобы я могла пользоваться его теплом.

Постепенно мои мышцы расслабляются.

Кожа успокаивается.

— Так нормально? — тихо спрашивает он, его губы почти у моего уха, и вибрация голоса проходит по позвоночнику.

Что вообще не помогает согреться.

Я сглатываю.

— Наверное, нет.

— Почему нет? Мы, по сути… обнимаемся. Обниматься — это нормально.

— Да. Мы просто обнимаемся. В твоей кровати. И моя задница прижата к твоему паху.

— Семантика.

— Просто… держи свой член подальше от меня.

Я слышу улыбку в его голосе, когда он отвечает:

— Не говори мне, что делать.

Его рука сначала неловко лежит над подушкой, где моя голова, но потом он опускает её ниже. И будто по инстинкту я приподнимаю щёку, чтобы он мог подложить руку под мою голову, и снова устраиваюсь, положив голову на его бицепс.

Он резко втягивает воздух.

— Я знаю, что холодная, но потерпи. Ты сам это предложил.

Его тихий смех заставляет кровать слегка вибрировать.

— Я горю, так что поверь — ты чувствуешься хорошо.

Ты чувствуешься хорошо.

Я думаю только о том, как эти слова звучали бы в совершенно другой ситуации. Хвалит ли Эмметт женщин в постели, или его ворчливо-командный тон добирается и до этой части его жизни?

Почему я надеюсь, что это сочетание обоих?

И что со мной, чёрт возьми, не так?

Я годами ни к кому не проявляла интереса. После развода я практически зареклась иметь дело с мужчинами.

И вдруг единственный человек, который привлёк моё внимание — это мужчина, который сейчас получает зарплату из моего бюджета.

Отличный профессионализм, Риз.

— Ты хорошо провёл время с Миллер? — спрашиваю я, потому что это нормальный ход мыслей. Кто вообще перескакивает от размышлений о том, как кто-то занимается сексом, к вопросу, понравилось ли этому же человеку провести время со своей дочерью?

Похоже, кружку «Лучший босс в мире» мне в ближайшее время не подарят.

— Да, было здорово, — тихо отвечает он. — Я всегда рад, когда удаётся увидеться с ней во время выездных игр.

— Вы очень близки.

Эмметт издаёт этот сонный звук.

— Конечно. Мы практически вместе выросли.

— Да, разница в возрасте у вас небольшая. Ты, наверное, был совсем молод, когда стал отцом.

Он на мгновение колеблется.

— Мне было… девятнадцать или двадцать, когда она родилась.

— А где её мама?

Хотя мы не касаемся друг друга — только моя щека лежит на его руке — я чувствую, как всё его тело позади меня напрягается.

Что со мной не так?

— Что? — спрашивает он. Но в его голосе нет недоумения. Только шок.

Шок от того, что я решила, будто имею право задавать такой вопрос. Наверное. Просто я предположила, что раз я пьяная вывалила ему всю историю своего развода, то он, возможно, захочет трезво рассказать о своём.

— Прости, — быстро выпаливаю я. — Это был неуместный вопрос.

— Мы делим одну кровать, Риз. Не уверен, что кто-то из нас сейчас лучший судья того, что уместно, а что нет.

Его честность возвращает меня в реальность. Потому что если называть вещи своими именами, я больше не могу притворяться, будто работает его теория «мы просто обнимаемся».

Я собираюсь отодвинуться, создать между нами дистанцию, когда Эмметт хватает меня за бедро, останавливая. Его пальцы слегка сжимаются в мягкости моего живота, удерживая меня на месте.

— Останься.

— Не говори мне, что делать.

Он опускает голову к моей, и его борода щекочет кожу на задней стороне моей шеи, когда он тихо смеётся.

— Эмметт, нам не стоит этого делать.

— Всё равно останься.

У меня нет аргументов. Но и силы воли отодвинуться тоже нет.

Вместо этого Эмметт придвигается ближе, обвивая меня своим телом. Его колено касается моего. Ступня скользит по моей щиколотке. А его рука… его рука всё ещё лежит на моём бедре — тёплая, мозолистая и чертовски отвлекающая.

Тишина тянется долго. Как испытание, отодвинется ли кто-то из нас. Остановит ли это и восстановит профессиональные границы.

Никто из нас этого не делает.

— Ты правда не знаешь про маму Миллер? — наконец спрашивает он.

Я качаю головой у его бицепса и чувствую, как мышца под моей щекой напрягается. Его пальцы сжимаются в кулак, а потом расслабляются.

— Мама Миллер умерла.

Чёрт.

— И у меня такое чувство, что если ты этого не знала, то, скорее всего, не знаешь и того, что Миллер не моя биологическая дочь.

Что?

Слишком много информации сразу. Я не успеваю всё разложить по полочкам, чтобы ответить нормально.

— Маму Миллер звали Клэр, — продолжает он. — Мы начали встречаться вскоре после того, как меня вызвали в высшую лигу. Когда я впервые познакомился с Миллер, ей было четыре. А вскоре после её пятого дня рождения её мама умерла от рака.