Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 113

И председатель ЦКК явно не только от своего имени, предложил: «Если — а это сейчас никем не отрицается — фракции в нашей партии недопустимы, то тогда фракцию надо немедленно распустить.

Если товарищи согласны, что наряду с коммунистической партией, которая имеется у нас в Германии, нельзя создавать из людей, исключённых из Коммунистической партии Германии, из людей, исключённых из Коминтерна, другой партии, то тогда надо решительно отмежеваться и решительно осудить этих дезорганизаторов».

Далее Орджоникидзе перешёл к письму, посланному ему 11 июня Троцким, которое получило распространение и у сторонников большинства, и у оппозиционеров. В этом письме, в частности, говорилось:

«Французская буржуазия в начале империалистической войны имела во главе своей правительство без руля и без ветрил. Группа Клемансо находилась к этому правительству в оппозиции. Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа (Клемансо говорит: именно поэтому), он вёл бешеную борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности — за империалистическую свирепость и беспощадность.

Клемансо не изменил своему классу — буржуазии, наоборот, он служил ей вернее, решительнее, умнее, чем Вивиани, Пенлев и Ко (главы правительства Франции до 16 ноября 1917 года. — Ю.Ж.). Дальнейший ход событий доказал это. Группа Клемансо пришла к власти и более последовательной, более разбойничьей политикой обеспечила французской буржуазии победу»[422].

Члены ПБ, познакомившись с этим письмом, решили: лидер крайне левых отождествляет себя с Клемансо и как бы предупреждает о своей готовности в случае войны захватить власть, потому в списке условий для примирения с оппозицией появился следующий пункт: «Заявление товарища Троцкого о Клемансо вызвало справедливое возмущение. Таким заявлениям не должно быть места в нашей партии. Такие заявления должны быть самым решительным образом осуждены, мы не можем готовиться к обороне, если заранее будем говорить, что стоящие у власти правительство и большинство ЦК ведут страну к поражению».

Орджоникидзе добавил: «Нельзя бросаться такими фразами и болтать относительно партии, что она термидорианская. Одно из двух: или партия термидорианская, и тогда не о чем говорить, и нечего, товарищ Зиновьев, говорить о таком единстве, или этого нет, и тогда нечего болтать о термидорианстве».

Завершая доклад, Орджоникидзе повторил четыре условия примирения: «Оппозиция должна дать обязательство перед партией, что она:

• немедленно распустит свою фракцию,

• осуждает дезорганизаторскую деятельность группы Рут Фишер и Маслова (крайне левые немецкие коммунисты; исключённые из КПГ и создавшие оппозиционный Союз Ленина. — Ю.Ж.),

• безоговорочно стоит за оборону СССР и осуждает клеветнические приёмы товарища Троцкого,

• прекращает болтовню о термидорианстве»[423].

У Зиновьева, взявшего слово сразу за докладчиком, было два варианта выступления: либо опровергнуть все обвинения и тем доказать невиновность свою и Троцкого, либо признать их справедливость и покаяться.

Зиновьев выбрал первый вариант, отвечая на выдвинутые обвинения предельно кратко: «Ссылка на пример с Клемансо понимается нами только в том смысле, что и теперь, и во время подготовки войны, и во время войны партия имеет право и обязанность именно через свои руководящие органы обсуждать, критиковать, исправлять и изменять, если это нужно, линию Центрального комитета, как это было всегда в нашей партии.

Нас спрашивали в „Правде” вчера или позавчера, защищаем ли мы СССР или не защищаем, пораженцы мы или оборонцы по отношению к СССР как он есть — с руководством нынешнего ЦК. Наш ответ: конечно, да, конечно, защищаем!

На вопрос, стоим ли мы за две партии, мы заявляем: ни в коем случае! Лозунг двух партий не наш лозунг, как бы вы ни навязывали его нам.

На вопрос — подчиняетесь ли вы партийной законности, мы объявляем: безусловно!

На вопрос, согласны ли вы распустить фракцию, мы заявляем следующее: её как оформленной организации нет… Мы готовы отказаться, во-первых, от дальнейшего собирания подписей… от выступления членов ЦК и ЦКК до объявления ЦК предсъездовской дискуссии… от распространения наших ненапечатанных статей, речей и тому подобного до того же момента».

Тут же поспешил оговорить условия выполнения обещаемого: «Одновременно должна прекратиться «проработка» оппозиции на закрытых, по существу фракционных собраниях и на узких активах».

Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы не перешёл тут же в атаку. Продолжая выступление, он счёл необходимым заговорить о главнейших теоретических разногласиях оппозиции с большинством. И начал с самого важного — с теории Сталина о возможности построения социализма в одной стране.

«Мне кажется, — начал Зиновьев бой, — что оппозиция доказала сочинениями Маркса, Энгельса, Ленина, что эта теория, созданная Сталиным примерно в 1935 году, противоречит принципам марксизма… Больше того, всем прекрасно известно, что и сам товарищ Сталин до 1924 года в основной своей книге „О ленинизме” стоял на такой же точке зрения».

И в доказательство своей правоты привёл следующую цитату: «Для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно. Для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран».

Посчитав, что разбить одного Сталина в этом вопросе явно недостаточно, продолжил: «Другой руководитель нынешнего большинства Центрального комитета, товарищ Бухарин, писал, цитируя Маркса: «Он (российский пролетариат) идёт к власти и социализму. Однако эта задача, которая ставится на очередь и в России, не может быть разрешена „внутри национальных границ” (Бухарин. Классовая борьба и революция в России. 1919, с. 5–6)».

На том Зиновьев не остановил свой натиск. Заметил, что, считаясь знатоком национального вопроса, Сталин и в нём «напутал немало как теоретически, так и практически». Не прав оказался «по вопросам диктатуры коммунистической партии», пытаясь «ревизовать в этой части взгляды Ленина». «Не прав он также в утверждении, что средний крестьянин не есть мелкий буржуа». «Не прав и в теории „ступенек", приведшей к печальной политике Англо-русского комитета». Поспешил обобщить: «Во всех этих областях ошибки не на нашей стороне, а на стороне товарищей Сталина и Бухарина».

И сразу же вернулся к китайской революции. «Главный вопрос, — утверждал Зиновьев, — в наших разногласиях за последнее время — это, несомненно, вопрос о Китае. Здесь собрались в один узел и крупнейшие теоретические, и практические разногласия. Здесь крупнейшие разногласия по вопросам политическим и по вопросам организационным. Расхождение по вопросу о китайской революции чрезвычайно обострили наше внутрипартийное положение. По крайней мере, в Центральном комитете».

Для чего же Зиновьев заговорил о. Китае? Да лишь для того, чтобы вновь сказать: у Сталина «есть основная непоследовательная линия, которая тянется в его основных ошибках по национальному вопросу начиная с 1913 года». И перечислил эти ошибки: на мартовском партийном совещании 1917 года, где стоял вопрос о возможности или невозможности объединения большевиков с меньшевиками; осенью 1923 года, когда Сталин выразил неверие в успех германской революции; весной 1927 года, накануне переворота Чан Кайши.

Во второй раз подытожил высказанное, только теперь во «вселенском масштабе»: «Коминтерну при нынешней политике Сталина и Бухарина угрожает раскол».

Завершил же Зиновьев своё выступление — слишком долгое, продолжавшееся два часа, плохо построенное, с частыми возвращениями к уже сказанному — явно в твёрдой уверенности, что если и не сумел убедить участников пленума в правоте оппозиции, то, во всяком случае, поколебал, и сильно, их прежнюю позицию.

«У нас, — признал он, — разногласия глубоки, этого никто не скрывает. Мы глубоко убеждены, что по вопросам китайской революции, Англо-русского комитета, стабилизации капитализма, расслоения крестьянства, многочисленным хозяйственным и коминтерновским, по основным внутрипартийным вопросам жизнь целиком подтвердила нашу правоту.