Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 112

Собственно, во всём предложенном Пятаковым в качестве альтернативного варианта проекта резолюции ничего нового не было. Обо многом из этого оппозиционеры говорили давно. Троцкий — начиная с XII съезда, Каменев и Зиновьев — с кануна XIV съезда. Принималось и большинством, но пока что на словах. И всё же критикуя доклад и проект резолюции большинства, Пятаков и его соратники не учли той самой проблемы, над которой бились в ПБ и СНК — подготовки к возможной войне.

За месяц до открытия пленума, 25 июня, СТО приняло постановление «Об организации центральных мобилизационных аппаратов» в составе наркоматов. РВС и Госплан СССР становились «основными рабочими аппаратами» в вопросах подготовки стран к войне. Спустя два дня ПБ решило готовить к ожидаемым событиям не только промышленность, но и население. Признало необходимым опубликовать в газетах обращение НК к трудящимся Союза в связи «с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейцев дезорганизовать наш тыл», в «Неделю обороны» — с 10 по 17 июля — развернуть в большую пропагандистскую кампанию. Наконец, 5 июля СНК отдал распоряжение всем наркоматам представить в СТО предложения по улучшению обороны[420].

До тех пор, пока не были решены все эти вопросы, ни Рыков, ни другие члены ПБ не могли сказать ничего конкретного о том, как же будет развиваться народное хозяйство в приближающемся году. Вынуждены были пока отделываться общими фразами, сравнительными цифрами и процентами, ничего не указывая по существу и не слишком резко отвергая предложения своих оппонентов.

Потому-то оценка предложений Пятакова пленумом оказалась весьма неоднозначной:

«Ввиду того, что всё, что есть положительного в проекте резолюции т. Пятакова, взято из проекта резолюции ПБ ЦК или из предыдущих решений ЦК, а то, что есть в нём неправильного или специфически оппозиционного, заслуживает безусловного отклонения, проект резолюции т. Пятакова отклонить»[421].

Доклад Орджоникидзе, сделанный утром 5 августа, оказался более корректным.

В чём же конкретно он обвинял лидеров оппозиции?

1. «Товарищ Зиновьев 9 мая в Колонном зале по поводу 15-летия „Правды" выступил с речью, которая в завуалированной форме (выделено мной. — Ю.Ж.) обозначала по существу критику ЦК, причём беспартийные слышали речь товарища Зиновьева по радио. Товарищ Зиновьев, когда ему этот вопрос ставили, ответил: укажите мне, где же я выступал против решений ЦК, где в моей речи есть осуждение ЦК?

Ну, этого бы ещё не хватало, чтобы Зиновьев взял бы да выступил на собрании, где присутствовали беспартийные, с открытой агитацией против ЦК… Но он говорил о том, какие был разногласия на пленуме ЦК по поводу выхода из Гоминьдана, говорил о том, как „Правда” перестала быть „Правдой”. Говорил о собрании московского актива 4 апреля 27 года, стенограмму которого решено было не публиковать, приводил слова некоторых товарищей, не называя их по именам».

2. «Далее, товарищи, знаменитые проводы товарища Смилги. Товарищи пытаются разрисовать это таким образом, что, дескать, какая важность, если проводили Смилгу на Ярославском вокзале… какое сравнение имеет этот факт с ошибками в китайской революции. Дело вовсе не в том, что Смилгу кто-то хочет проводить. Пускай провожают кого хотят. Нас это нисколько не касается. Но что было, товарищи?

Смилга за явную фракционную работу снимается с работы в Госплане и постановлением Центрального комитета направляется в Хабаровск, пусть это неправильно, по мнению товарищей из оппозиции… Смилга уезжает. Оппозиция моментально сообщает в разные уголки своим сторонникам, и человек 400–500 — точно я не знаю, сколько их там было, — собираются на вокзале, где масса пассажиров. Поют песни, говорят речи, берут Смилгу на руки и тащат на поезд…

Но когда на всём вокзале говорят о том, что оппозиция пришла и протестовала против решения Центрального комитета партии, когда все рассматривают это как демонстрацию против ЦК, вы нам говорите: руки пожимали и качали. Это значит считать нас дураками».

3. «Фракция в центре, фракция на местах», — заявил Орджоникидзе. И как самое весомое доказательство предъявил две подпольные листовки.

Первая — выпущенная от имени Союза защитников внутрипартийной демократии комсомола Грузии, извещавшая: «Партия низведена до степени бессловесного стада, руководимого кучкой бюрократов и демагогов, механически голосующего за заранее заготовленные резолюции, требующие исключения товарищей Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, а может быть, даже из партии».

Во второй листовке самым важным председатель ЦКК посчитал подпись — «уполномоченный представитель восточной и северной групп ВКП(о) и главный инструктор ЦК(о) Крихулашвили». Орджоникидзе пояснил, что буква «о» в аббревиатуре несомненно означает слово «оппозиция», что доказывает существование второй партии. Фракционной. Фамилия же подписавшего листовку свидетельствует о том, где же находится эта партия.

Грузию, пояснил Орджоникидзе, «можно считать самым опасным пунктом нашего Союза во время ВОЙНЫ. В этом уголке меньшевистское предательство может сыграть ещё значительную роль. В этой стране, казалось бы, единство партии должно быть незыблемо больше, чем где бы то ни было, а что же там делают сторонники товарища Троцкого? Разъезжают по районам, по уездам и занимаются собиранием подписей и организацией фракции».

Последним, четвёртым по счёту обвинением стала попытка Орджоникидзе доказать проведение таинственного «военного совещания» троцкистов, в котором якобы участвовали Н.И.Муралов, бывший командующий Московским и Северо-Кавказским военными округами, переведённый в 1925 году на должность «для особых поручений при РВС СССР», командующие корпусами В.М. Примаков и В.К.Путна, а также сугубо цивильный человек — председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии член ЦК И.П. Бакаев. Как ни втолковывал Троцкий, что «люди эти никогда вместе не встречались», Орджоникидзе стоял на своём: совещание, мол, было, и проводил его Муралов.

Повторялось годичной давности дело Лашевича. Только тогда было хоть что-то реальное — нелегальное собрание в лесу. Теперь же вместо него попытались подставить «военное совещание», которому не было ни одного подтверждения. Осознав всю беспочвенность этого факта, Орджоникидзе не стал дальне настаивать на нём. Изменил тактику. «Партия, — стал рассуждать докладчик, — по мнению товарища Троцкого, исчезла. Остались лишь товарищ Сталин, его «самодержавие» и его фракция. Почему это делается? Ясно, почему. Когда произошла драка между большевиками и меньшевиками, в рядах которых был тогда товарищ Троцкий, нашу партию не называли социал-демократической марксистской, а говорили: это ленинская партия. Для чего вести борьбу против Маркса — а они вели борьбу против Маркса, и теперь это никем не оспаривается, и даже товарищ Троцкий теперь не посмеет это отрицать. Они понимали, что надо найти обходной путь, и стали вести борьбу против Ленина.

То же самое и теперь делается. Если товарищ Троцкий попробует открыто повести борьбу против Ленина, то его сейчас же стащат с трибуны, и ни на одном рабочем собрании не дадут говорить. Этого он не может сделать и прикрывается поэтому борьбой якобы против Сталина».

Покончив с обвинениями, Орджоникидзе перешёл к поискам перемирия, если не мира с оппозицией, с её лидерами.

«У товарища Троцкого, — напомнил глава ЦКК, — есть одно предсказание. Он говорит: я ещё в прошлом году, в июне или в июле, сказал, какую вы будете вести политику по отношению к нам. Выведете из Политбюро, потом из ЦК, потом из партии, после в ГПУ и так далее. Вот, мол, каков ваш план.

Я не знаю, верит ли товарищ Троцкий сам в этот план, или это говорится для того, чтобы напугать людей. Я должен заявить здесь, что мы все единодушно стояли и стоим на том, что мы вовсе не хотим их выводить из ЦК, не хотели выводить из Политбюро, тем более не хотим выводить из партии. Но тут нужны минимальные условия для совместной работы».