"Фантастика 2026-92". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Юркина Ирина - Страница 754

Пришлось разговаривать с Кимом, но у того возникло новое задание, и он не сумел помочь. Ростик отправился к Казаринову, у того тем более имелось несколько таинственных дел сразу после отбытия начальства, как Ростик понял, связанных с изготовлением новых видов оружия. Пришлось все-таки настаивать, после чего Лада, тоже не слишком дружелюбно, но все-таки полюбовно договорилась с каким-то пилотом, который сидел на совещании с Кимом, и Роста в темпе не слишком полезного груза перевезли через залив.

Причем пилот в этом направлении летал нечасто, поэтому здорово промахнулся и высадил Гринева чуть не в пяти километрах от Храма, отказавшись подтащиться ближе. Хуже того, грузовик тут же взлетел, обдав Ростика такой струей антигравитации, что у него даже один глаз стал хуже видеть. В общем, все вышло по-русски, небрежно, чуть ли не со злостью, словно именно он, майор Гринев, был в чем-то виноват.

Вот этого Ростик и не любил, именно с этим предпочитал не сталкиваться, когда раздумывал, соглашаться ли ему на все эти новые задания, прислушиваться ли к начальству, но так уж вышло, что теперь ничего поделать было нельзя. И ругаться с этими ребятами, которые считали, что наилучшим образом выполняют свой долг, свои обязанности, было бы неумно. Они так привыкли, с ними самими так всегда обращались, отчего же им не позволить себе роскошь так же «прошвырнуть» и некоего немолодого майора, про которого, правда, много чего рассказывали, но который практически не имел влияния в Боловске?

Добравшись до Храма, Рост стал приходить в себя. Раздражение и некое ощущение обиды не оставляло его остаток дня. Поэтому он просто болтался вокруг Винрадки, играл с детьми, немного посидел с Винтом, который на свой однорукий манер изготавливал какие-то сапоги. Или, может, просто заново прибивал к ним подметки.

Левиафана он стал вызывать только вечером, когда уже неплохо было бы и залечь в кровать, выспаться, напившись чаю. Но он почему-то решил, что ему станет получше и мутные переживания пройдут, когда он очутится в воде, в своем касатике. Только он немного побаивался, что его расстройство как-нибудь перейдет на гиганта и тот натворит что-нибудь ненужное.

В воду заходить было трудно, потому что она уже стала здорово холодной, и плыть было трудно, иногда от холода даже сбивалось дыхание. Но касатка вышла из темной воды довольно скоро, и около нее стало теплее. В ее послушно раскрывшийся полог Рост забрался с радостью, и только когда уже прилаживал на лице дыхательно-пищевую маску, сообразил, что так и не попрощался с Винрадкой.

Зрение, слух, обоняние и кожное ощущение воды на губах появилось у него едва ли не сразу, прежде приходилось некоторое время вызывать их, привыкать к состоянию наездника, но не теперь. Так же быстро наступило просветление сознания, памяти и обычное при пребывании в гиганте ощущение… мудрости. Тогда он и сообразил, что не весь остаток дня перебирался в Храм, а успел «принять» роды второго морского гиганта, запихнул в него Михайлова, потом немного попытался вздремнуть, кажется, в кровати Лады, потому что три их кушетки кто-то предусмотрительный уже убрал с берега, может быть, правильно сделал, потому что с моря вдруг задул заметный и довольно пронизывающий ветерок.

Немного посочувствовав себе за эти выпадения памяти, он все равно решил, что теперь все не имеет значения. Он был в воде, но не чувствовал ни холода, ни явного тепла, он вообще не ощущал своего тела, он был заодно с касаткой, и хотя все-таки не успокоился после того, как от него так поспешно «избавились» в Одессе, еще раз решил не придавать этому значения. Вот в этой-то повторяемости своей неприятной во всех отношениях досады, а вовсе не в ее остроте и силе чувствования, кажется, проявилось новое для него восприятие мира людей. Прежде он бы быстро и активно перечувствовал и передумал это состояние, а потом забыл навечно, даже по желанию вернуться к нему не сумел бы. А теперь оно приходило и приходило вновь… Словно у него обычный, человеческий накал чувств перешел в тлеющую, размытую, но и куда более долговременную фазу, свойственную, может быть, всем гигантам. Или только морским?

Во время перехода в Одессу, чтобы поймать там Михайлова, пришлось настроиться на Фопа. И вот ведь какая штука, этот… дуралей то ли не признал в Левиафане Ростиково присутствие, то ли не захотел считаться с его состоянием, но стал его преследовать, как добычу. Прямая стычка, это было понятно, грозила нешуточной ссорой, к тому же «нахватать» каких-нибудь дурацких травм перед долгой и сложной дорогой не хотелось, поэтому пришлось обходить «думающий мускул» стороной, и даже с запасом.

Зато Ростику стало ясно, что Фоп довольно внимательно следит за появлением новых гигантов в «своих» водах. Из этого можно было сделать разные выводы, но главный был в том, что водорослевый мыслитель все-таки разрешал касаткам подходить к городу, который он по каким-то своим не слишком понятным причинам взялся охранять.

Это явление Рост с другими ребятами обдумывал, еще когда Фоп только появился и был самым непознанным фактором для человечества, но и теперь, по прошествии многих лет ни к чему очень внятному ни люди, ни аймихо не пришли. Разумеется, с Фопом удалось установить приемлемые дружески-нейтральные отношения, иногда даже удавалось передать что-нибудь через него викрамам, с которыми у Фопа существовали отнюдь не дружеские, но все-таки довольно тесные связи, и… Вот теперь, он присматривался к людям, которые оказались способны вторгнуться в его среду, «оснащенные» касатками. Именно присматривался, подумывая, а не остановить ли эти эксперименты людей прямым вмешательством, использованием своих весьма недюжинных сил.

И пришел, видимо, к выводу, что иногда демонстрировать, кто тут хозяин, будет совсем неплохо. Что и решил опробовать на Росте. Хотя и выбрал для этого, как оказалось, совсем не подходящий момент. А может, именно потому он и решился на подобное вмешательство, что Ростик как-то подставился под него своей злостью и всяческими переживаниями.

Сделав над собой немалое усилие, запомнив эту особенность Фопа, Рост постарался выбросить из головы все, что еще связывало его с людьми. И правильно сделал, потому что когда он отыскал Михайлова, тот пребывал в состоянии полной паники, еще бы немного, он бы, пожалуй, добрался до берега и попытался выбраться из своей касатки. Тогда Ростик, пробуя обуздать его, принялся с ним разговаривать:

– Михайлов, я тут, всего-то в десятке километров от тебя, мы можем переговариваться.

Молчание, долгое, натужное и даже тупое, словно Ростик бился о морское дно под собой.

– Михайлов, тебе все равно придется научиться разговаривать со мной, иначе наши действия окажутся плохо скоординированными.

Этого Ростик позволить своему напарнику не хотел, не собирался предоставлять ему такую возможность, поэтому приструнить его заранее показалось ему делом полезным.

– Ты не один, и я намерен вколотить это в твою башку, чтобы ты сдуру не подставил меня в какой-нибудь пиковой ситуации. Уразумел?

Михайлов представлялся ему далекой, теплой, почти родной точкой в море, которое и раньше казалось ему светлым пологом, пронзаемым его криками и хорошо ощутимым, когда эхо возвращалось к нему назад. Но все-таки что-то с этой вот точкой было не так… В существе, которым теперь являлся Михайлов, кипела какая-то борьба, билась некая немая двойственность, и потребовалось совсем немного времени, чтобы Ростик ее понял.

Михайлов был слишком слаб, слишком склонен к подчиненности, чтобы взять на себя ведущую роль над гигантом, тем более таким сильным и умным, каким являлась касатка. Он просто не подходил для этой роли. Но ведь и Табаск был не лыком шит, он не просто так кинулся именно к этому парню, не за здорово живешь выбрал его, имея кучу всяких других людей в поле своего обозрения…

– Сейчас ты выйдешь в море, подальше, и попробуешь раздобыть себе пищу. Я выгоню на тебя косяк рыбы.

Вдвоем они выплыли чуть не на середину залива, хотя и диковато было видеть, как Михайлов в своем отменном новом теле оглядывался назад, на Одессу. Потом они славно попировали до утра, выследив и на пару раздраконив несколько стаек рыбешек, похожих на не слишком крупную, азовскую кефаль. Рыба, следует признать, Михайлову и его касатке понравилась.