Те самые Сейморы (ЛП) - Роуз Саванна - Страница 19

У меня не было ни терпения готовить нормальную еду, ни времени заказать что-то, поэтому я сделала себе сэндвич. Ожидание, пока подрумянится хлеб, и тишина, последовавшая за всем процессом намазывания майонеза и укладывания мяса, означали, что я слышала практически все, что говорили мои родители. Не то чтобы я подслушивала, я просто не могла не подслушать их.

— Уверена, это просто ее собственный вид творчества, — успокаивающе говорила мама. — Одни дети рисуют, другие играют музыку, она играет с деньгами.

— Нет, — холодно сказал папа. — Единственное, с чем она играет, — это я. Мы. Она знает, что мы уже проанализировали ее предыдущее поведение и нашли решения. Она задает нам загадку и бросает вызов решить ее, вместо того чтобы просто поговорить с нами.

— Хм. Возможно. Думаешь, это привлечение внимания?

— С чего бы? Она всегда может нам позвонить. Мы всегда для нее поднимаем трубку, не так ли? Если ей нужно больше индивидуального внимания, не следовало прогонять всех нянь. Она словно намеренно подрывает наш бизнес, Анджела. — Он щелкнул пальцами. — Вот что это! Именно это. Она тратит слишком много, чтобы доказать нам, что может, и возвращает все, что покупает, чтобы бросить нам в лицо, что может жить по средствам.

Последовала долгая пауза. Я озадаченно посмотрела на заднюю дверь.

— Объясни мне это, — мягко сказала мама.

Папа нетерпеливо фыркнул.

— Ты помнишь, когда она просила нас проводить больше времени дома? Ты помнишь, как мы указывали, что если она хочет продолжать тратить так, как тратит, мы должны работать, чтобы обеспечить ее деньгами для этого?

— Да, — неуверенно сказала мама. — Я не уверена…

— Она показывает нам, что, хотя у нее есть возможность потратить состояние, у нее также есть и рассудительность, чтобы проявлять сдержанность. Знаешь что, я уверен, эта нестабильная модель трат — просто уловка, чтобы удержать нас дома. Вот почему она не говорит нам, что делает или зачем. Она хочет, чтобы мы оставались здесь, гоняясь за собственным хвостом. Ты помнишь ту истерику, что она закатила, когда мы не собирались быть здесь в начале декабря?

— Ну, если честно, это был ее день рождения.

— Она могла бы устроить собственную вечеринку, я дал ей все контакты и дополнительные деньги именно для этого. Она просто хочет быть в центре нашего внимания и дергать нас, пока мы не потеряем фокус.

Мама вздохнула.

— Может, ты прав. Я просто… не вижу этого.

— Ты не видишь этого, потому что не хочешь видеть. Ты хочешь, чтобы она была этим идеальным ангелом, потому что мы использовали твои методы для ее раннего развития, и ты не хочешь ошибаться.

— Не смей оборачивать свой гнев против меня, Форест, — сказала мама тем же спокойным, собранным голосом, которым говорила все остальное. Даже тогда это заставило папу остановиться на полпути.

— Ты права. Ты права. Прости, дорогая.

Они были невероятны. Не-мать-его-как невероятны. Серьезно!!!

Я понесла свой сэндвич в комнату, несмотря на то, что аппетит меня покинул. К черту их.

К черту весь этот день.

ГЛАВА 14

«Они слышали, как ты трепалась утром». Эти слова крутились у меня в голове несколько дней, и, кажется, я наконец поняла, почему.

Руди был там же, с остальными, когда мы с девчонками обсуждали Сейморов, но он не сказал «мы слышали, как ты трепалась». Нет, он сказал «они». Так что либо он не слышал меня, либо он верно истолковал мои реплики как попытку указать на непоследовательность Джулианны, а не как присоединение к травле.

Не то чтобы это было намного лучше, но сама мысль о том, что меня поняли и дали мне презумпцию невиновности, пробудила во мне лютый голод.

Гвинн — ирландская няня, научившая меня той кельтской колыбельной, — была последним человеком в моей жизни, который понимал меня так, как я понимала себя, и ее депортировали до моего одиннадцатого дня рождения.

Я полностью признаю, что моя враждебность к новым няням началась после того, как она меня покинула. Я возненавидела их за то, что они заняли ее место, и возненавидела родителей за то, что они отпустили ее, не поборовшись за нее. У них были средства удержать ее в стране или хотя бы попытаться, и они ничего не сделали. Ничего, кроме попыток найти ей замену.

Мои родители так этого и не поняли, решив, что это была просьба о независимости, а не выражение душевной боли.

Для пары людей, зарабатывающих на жизнь установлением связей, они упустили много важного в отношениях со мной.

Я пыталась подавить мысль о том, что Руди мог понять мои намерения, но не могла игнорировать этот голод, особенно после двух дней, проведенных на ледяной отчужденности Джулианны.

Редкие виноватые взгляды Джоан не слишком смягчали удар, поскольку она была чертовски напугана, чтобы сказать что-либо в мою защиту Джулианне.

Я как раз начинала смиряться с мыслью, что Джулианна и ее компания, возможно, покончили со мной, когда в субботу зазвонил мой телефон. Это была Мэйси.

— Алло?

— Привет, да, вот в чем дело. Джулианна хочет извинений за твое неуважение, и чтобы они были сделаны публично. В фуд-корте торгового центра через полчаса. Если ты решишь не приходить, нам придется считать, что ты объявляешь войну. Джулианна не ценит, когда ее унижает кто-то, кого она считает одной из своих ближайших подруг.

У меня заболела голова. Как и сердце.

— Я унизила ее?

Внутри скрутило чувство вины.

Вина, которой там не должно было быть.

Часть меня знала, что Мэйси, возможно, сгущала краски, но была и другая часть, уверенная, что Джулианна слишком горда, чтобы признаться в унижении, если только действительно его не почувствовала.

У таких девушек, как она, глубоко укорененные проблемы, вроде тех, что существовали во мне из-за моих родителей. Это не оправдывало их поведение.

Конечно нет.

Но, боже, я была так измотана и…

— Она считает меня одной из своих ближайших подруг? — Это прозвучало глупо и жалко, вероятно, потому что так и было.

— Да и дура, как ты думаешь, почему мы все делаем вместе? Давай же. Успокой ее, чтобы все могло вернуться в норму. Клянусь, она со среды ни крошки не ела, так она расстроена из-за всего этого.

Мне хотелось спросить, почему она сама мне не позвонила, если уж так себя чувствует, но я не хотела усугублять. Люди не созданы для одинокой жизни, и одиночество было так близко к тому, чтобы убить меня.

— Я буду, — сказала я. — Мне жаль.

— Не мне говори, что тебе жаль. Это Джулианна заслуживает извинений, — сказала Мэйси. Затем она положила трубку.

Я выругалась про себя.

— Проблемы? — спросила мама, приподняв бровь. Я не заметила, что она стояла прямо за мной.

— Просто драма с подругами, — сказала я, и вина стала еще тяжелее на сердце, когда слова срывались с губ.

Она сочувственно кивнула.

— Дружба может быть трудной. Хочешь поговорить об этом?

Я покачала головой.

— Нет. Мне нужно идти. Мне нужно встретиться с ними в торговом центре. Увидимся позже.

— Торговый центр, — вздохнула она, подняв руки, словно в безнадежной молитве.

Я закатила глаза.

— Клянусь, я не потрачу кучу денег на вещи, которые мне не нужны, а потом не верну все. Я знаю, это сводит папу с ума. Я просто иду поговорить.

Она улыбнулась мне, но это выглядело наигранно.

— Хорошо, — сказала она и вздохнула, открыв рот, словно собиралась что-то сказать, но передумала и сжала губы.

— Люблю тебя, — сказала я, прежде чем она снова передумает.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она мне вслед, когда я уходила. Она звучала так неуверенно, что я почти обернулась, — но, как я чувствовала, в моих отношениях с ней не было временного ограничения. В отличие от отношений с Джулианной.

Я не стала задаваться вопросом, почему Джулианна выставила мне ультиматум с ограничением по времени. Я даже не задумалась, является ли публичное извинение подходящей ценой за мое место за их столом. Насколько я была обеспокоена, что ненамеренно задела ее чувства, и мне нужно было загладить вину, если я хотела, чтобы жизнь вернулась к хоть какому-то подобию нормальности.