Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 6

— Не сомневаюсь. Я сомневаюсь в другом. В том, что вам дают шанс поправиться.

Двери за нами закрылись. Слуги остались снаружи. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга в полутемной комнате, где теперь не было ни тетки, ни священника, ни лекаря, ни публики. Только мужчина, которого слишком долго держали между постелью и титулом, и женщина, которой это с первого взгляда не понравилось.

— Снимите перчатки, — сказала я.

Его бровь чуть дрогнула.

— Это брачная просьба или врачебный приказ?

— Это момент, когда я пытаюсь понять, вы опасно упрямый пациент или просто любите умирать эффектно.

Он подошел к креслу и опустился в него так осторожно, будто тело на секунду решило напомнить ему цену любой вертикали. Потом снял одну перчатку. Затем вторую. Руки у него были красивые. И это раздражало не меньше, чем то, что он явно знал цену своим рукам даже в таком состоянии. Длинные пальцы, сухие ладони, заметные вены, несколько старых шрамов на костяшках. Ногтевые пластины чистые, не синие. Тремора почти нет. Только легкая дрожь после нагрузки.

Я подошла ближе.

— Не люблю, когда на меня так смотрят, — сказал он.

— А я не люблю, когда мне продают плохой диагноз.

— Вы слишком самоуверенны.

— Вы слишком долго лежали среди людей, которые не привыкли, что им возражают.

Я взяла его за запястье раньше, чем он успел убрать руку.

Пульс был быстрым, но не катастрофическим. Ровным. Не таким, как у человека, стоящего на краю сепсиса или длительной органной недостаточности. Температуры по коже не чувствовалось. Ладонь холодная, сосуды сужены. Хроническая слабость, возможно действие препаратов, возможно истощение нервной системы, возможно последствия приступов. Но не картина обреченного.

Он следил за моим лицом пристальнее, чем за своими ощущениями.

— Ну? — спросил он.

— Ну, вас не пора отпевать.

— Обнадеживает.

— Не для всех.

Я отпустила его руку и отошла к медицинскому столику. Салфетка лежала слишком аккуратно, словно ее поправляли перед визитами. Я сняла ткань. Под ней оказались шесть флаконов из темного стекла, коробка с порошками, пузырек с настойкой янтарного цвета, ложечка, мерный стаканчик и шприц с металлическим корпусом — странная местная конструкция, многоразовая, но вполне понятная по принципу. Рядом — стопка чистых бинтов и небольшая книжка в кожаном переплете.

— Не трогайте, — сказал Рейнар резко.

Я даже не обернулась.

— Почему? Боитесь, что я найду что-то интересное?

— Боюсь, что вы найдете слишком мало и сделаете слишком много выводов.

— Я врач. Мы этим и занимаемся.

Я открыла первый флакон и понюхала. Седативный настой, тот же общий след, что был в чашке Эстер. Второй — густой, горьковатый, с тяжелым смоляным запахом. Третий почти не пах, но на стекле оставался маслянистый налет. Четвертый вызвал у меня мгновенную настороженность: в аромате пряталась сладость, за которой часто скрывают вещества, способные угнетать реакцию, память и мышечный тонус.

— Как часто вам это дают?

— Что именно?

— Все подряд. Или у вас здесь любимая семейная традиция — сначала травить, потом молиться?

— Орин назначает по состоянию.

— Значит, часто.

Я перелистнула книжку. Почерк аккуратный, сухой, безэмоциональный. Даты. Часы приема. Капли, порошки, инъекции. Послеобеденный настой. Вечерний отвар. Ночной эликсир при возбуждении. Отдельно — отметки о приступах: дрожь, потеря контроля, спутанность речи, слабость конечностей. Слишком тщательно. Слишком гладко. Так пишут не историю болезни, а документ, который когда-нибудь придется кому-то показывать.

— Это писал Орин?

— Иногда он. Иногда сиделка под его диктовку.

— Приступы начались когда?

— Почти год назад.

Я подняла голову.

— Почти год — это не дата.

— Весной.

— После чего?

Рейнар замолчал.

Я повернулась. Он сидел, чуть запрокинув голову на спинку кресла, и смотрел в потолок так, будто решал, стоит ли мне хоть что-то говорить.

— После смерти моей жены, — произнес он наконец.

Вот оно.

Я медленно закрыла книжку.

— Первой леди Валтер.

Он перевел взгляд на меня.

— Значит, вы уже видели портрет.

— Да. Мне не понравилось, как быстро ваша тетка побледнела, когда я спросила, умерла ли она тоже вовремя.

Угол его рта дрогнул. Снова без настоящего смеха.

— Тогда вы задаете опасные вопросы, миледи.

— А вы привыкли на них не отвечать.

— Вы мне никто, чтобы я исповедовался.

— А вы мне пока никто, чтобы я делала вид, будто верю в вашу красивую семейную болезнь.

Молчание повисло жесткое, но не пустое. Мы уже не проверяли, кто первый дрогнет. Мы примерялись, насколько далеко можно зайти, прежде чем другой ударит.

Я снова посмотрела в записи.

— Приступы выглядят странно. Тут слишком много симптомов, которые удобно объяснять нервным истощением, но не складываются в одну чистую картину. Потеря сил, туман в голове, дрожь, редкие провалы речи, невозможность долго стоять, сонливость после приема препаратов, усиление слабости по вечерам… Либо у вас крайне небрежный организм, либо вас год кормили тем, после чего даже бык станет философом у стены.

— Вы всегда так разговариваете с больными?

— Только с теми, кто слишком упрям, чтобы вовремя умереть или честно лечиться.

Я подошла ближе и наклонилась к нему.

— Зрачки покажите.

— Что?

— Смотрите на меня.

Он подчинился не сразу, но подчинился. Я оттянула нижнее веко, приподняла подбородок, заставила повернуть голову к свету. Реакция нормальная. Не идеальная, но без грубых провалов. Потом коснулась пальцами шеи, считая частоту и качество пульсации. Он замер. Не от робости, конечно. От непривычности. В этом доме к нему, вероятно, давно прикасались либо как к обязанности, либо как к грузу.

— Уберите руки, — сказал он тихо.

— Уже убираю. Не тряситесь так, это всего лишь осмотр.

— Я не трясусь.

— Вы злитесь.

— И это тоже.

Я отступила на шаг.

— Когда последний раз вы были на улице?

— Не помню.

— Это плохой ответ.

— Для вас?

— Для человека, которого якобы пытаются спасти, — очень.

Он прикрыл глаза.

На секунду лицо стало старше. Не по возрасту — по усталости. И это была первая честная трещина, которую я увидела в его броне. Не слабость, нет. Просто предел напряжения, который долго держали на злости и привычке никому не доверять.

— Иногда я думаю, — сказал он негромко, — что однажды просто проснусь и пойму: уже месяц не помню половину своих дней. Потом появляется Орин, приносит очередную дрянь, говорит, что без нее станет хуже. А тетка смотрит так, будто мое недоверие — еще один симптом. Со временем начинаешь сомневаться даже в собственной голове.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вот это уже похоже на правду.

Он открыл глаза.

— Сочту это комплиментом.

— Не стоит. Я пока только исключаю ложь по степени наглости.

Я снова взяла книжку. Несколько отметок показались мне особенно аккуратными — там, где было написано о тяжелом возбуждении, спутанности сознания, необходимости увеличить дозу вечернего эликсира. Все эти записи стояли после дней, когда, судя по остальным заметкам, Рейнар пытался больше двигаться.

Вот и схема.

Не убивать. Не давать собраться. Поддерживать настолько живым, чтобы дышал и подписывал при необходимости. Настолько слабым, чтобы не встал против тех, кому это выгодно.

Я медленно подняла взгляд.

— Вас не лечат, Рейнар.

Он не шелохнулся.

— Сильное заявление для женщины, которая здесь меньше двух часов.

— Мне хватает пятнадцати минут, чтобы понять, когда человека вытаскивают. И обычно еще меньше — чтобы понять, когда его держат на поводке под видом помощи.

— И вы уже решили, что со мной делают именно это?

— Я уже вижу, что ваш лекарь лечит симптомы, которые сам же и усиливает. Или, по крайней мере, очень удобно ими пользуется.