Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 22

— Можем спуститься медленнее, — сказала я.

— Мы и так ползем с достоинством раненой гвардии.

— Главное слово тут «с достоинством».

Первую ступень он взял сам. Вторую тоже. На третьей его ладонь почти незаметно сжалась на перилах сильнее, чем нужно. Я подвинулась ближе.

— Если сейчас начнете строить из себя героя, я вас ненавижу заранее.

— Вы удивительно воодушевляющая жена.

— Я врач. Не путайте жанры.

К середине пролета я уже чувствовала, как от него идет напряжение волнами. Но он держался. Не на силе. На злости, дисциплине и каком-то мрачном достоинстве, которое, кажется, не позволяло ему рухнуть хотя бы из принципа. Когда мы спустились в нижний холл, там стало тихо. Не потому, что людей было много. Наоборот, их было немного. Но каждый успел увидеть достаточно, чтобы новость пошла дальше быстрее ветра.

— Милорд… — выдохнул кто-то из старших слуг.

Рейнар даже не повернул головы.

— Да, — сказал он сухо. — Пока еще.

Я почти улыбнулась.

Большой зал оказался освещен мягко, по-вечернему. Круглый стол, чайный сервиз, свечи, серебро, безупречно разложенные салфетки. Семья снова пыталась делать вид, будто все у них прилично, благородно и спокойно. Это было трогательно.

Марвен сидела во главе стола. Селеста — справа от нее, в черном, как аккуратно поданная угроза. Орин — чуть поодаль, будто хотел одновременно быть ближе к хозяину и дальше от любой ответственности. Тальвер стоял у буфета, и, к его чести, лицо у него оказалось не таким каменным, как у остальных. Скорее усталым. Будто он уже понял, что сегодняшний вечер потом придется долго разгребать по углам памяти.

Когда мы вошли, никто не встал сразу. На секунду они все просто смотрели.

И в этой секунде было видно все.

Марвен — не ожидала.

Селеста — поняла, что букет не сработал так, как хотелось.

Орин — быстро считал, насколько плох его день.

Тальвер — мысленно начал составлять новые списки слуг, которым придется заткнуть рты до утра.

А вот мне, как ни странно, стало легче.

Потому что в этой комнате внезапно всем стало тесно.

Всем, кроме меня.

— Добрый вечер, — сказала я. — Надеюсь, мы не слишком разрушили вашу веру в стабильность.

Марвен первой вернула себе голос.

— Рейнар. Я не ожидала, что ты спустишься.

— Это видно, — ответил он и медленно подошел к столу.

Я не тянула его за руку, не подпирала демонстративно. Просто шла рядом. Но, кажется, именно это бесило их сильнее всего: он не был один, но и не выглядел прикованным ко мне, как к сиделке. Мы не играли ни в слабость, ни в любовь. Мы просто вошли как два человека, которым уже надоел чужой сценарий.

Селеста поднялась, изобразив очень чистое удивление.

— Милорд, вы выглядите… лучше.

— Благодарю, — сказал он. — Ваши цветы, полагаю, должны были помочь еще больше.

Повисшая тишина была почти музыкальной.

Селеста не моргнула. Очень хорошая школа. Но я заметила, как побелели пальцы, легшие на спинку стула.

— Не понимаю, о чем вы, — ответила она мягко.

— Жаль. А я уже начала верить, что вы приносите букеты осознанно.

Марвен резко повернулась ко мне.

— Что это значит?

Я села, не дожидаясь приглашения.

— Это значит, леди Марвен, что в ваш дом, похоже, очень любят приносить вещи, после которых людям становится мягче, слабее и тише. Кто-то делает это через настои. Кто-то — через шприцы. Кто-то — через цветы.

— Вы опять устраиваете сцену, — холодно произнес Орин.

— Нет. Сцена у вас была до нашего входа. А теперь это называется неудобная беседа.

Рейнар опустился в кресло рядом со мной. Медленно. Контролируя каждое движение. Я видела, чего ему это стоит, и именно поэтому не посмотрела на него слишком явно. Не дала Марвен удовольствия увидеть слабость там, где он сам выбрал сидеть.

— Чай? — спросила она сухо.

— Нет, — сказала я.

— Я не спрашивала вас.

— Зря. Потому что если чай нальют ему без моего взгляда, я могу случайно решить, что этот дом окончательно разлюбил доживать до старости.

Тальвер кашлянул. Очень вовремя. Почти благородно.

Марвен стиснула челюсть.

— Вы забываете, с кем говорите.

— Наоборот. Я все лучше запоминаю.

Селеста медленно села обратно.

— Полагаю, — произнесла она, — нам всем будет легче, если новая леди перестанет видеть яд в каждом предмете.

Я повернула к ней голову.

— А мне будет легче, если вы перестанете носить его в декоративной форме.

Орин отставил чашку.

— Милорд, вы позволяете своей жене слишком многое.

Рейнар посмотрел на него с той самой усталой, ледяной ясностью, которой днем уже успел напугать его сильнее любого крика.

— А вы, мастер Орин, слишком долго позволяли себе еще большее.

Этого оказалось достаточно.

Даже свечи, казалось, горели тише.

Я опустила ладони на стол и впервые за весь вечер ощутила не просто раздражение, а точность момента.

Он сидел рядом со мной. Не в постели. Не в тумане. Не в роли почти покойника, которого обсуждают в третьем лице. Слабый — да. Но живой, ясный и достаточно опасный, чтобы его снова начали бояться.

И именно поэтому в комнате стало тесно.

Всем, кроме меня.

Потому что я с самого начала вошла сюда не за покоем.

Я вошла сюда за трещиной.

И она наконец пошла по их идеально сервированному столу.

Глава 12

Чем здоровее становился мой муж, тем опаснее делался наш брак

После фразы Рейнара вечерний чай окончательно перестал притворяться семейным. Серебро блестело, свечи горели, фарфор стоял безупречно, а вот воздух в зале уже был не для питья. Им можно было резать по кускам чужую выдержку.

Марвен первой попыталась вернуть происходящему форму.

— Мы здесь не для того, чтобы обмениваться обвинениями, — произнесла она с ледяной ровностью. — Речь идет о здоровье Рейнара и спокойствии дома.

— В этом доме эти две вещи, как я заметила, почему-то всегда стоят по разные стороны стола, — сказала я.

Орин откинулся на спинку стула.

— Милорд, если ваше состояние действительно улучшилось, я могу только приветствовать это. Но превращать частное временное облегчение в повод для публичного скандала — неразумно.

— А что разумно? — спросил Рейнар. — Продолжать делать вид, что я слабею сам по себе и исключительно к вашей профессиональной выгоде?

— Вы говорите в раздражении.

— Я говорю в ясности. Это, как я начинаю понимать, вас и беспокоит.

Селеста взяла чашку, но не поднесла к губам. Она держалась прекрасно. Слишком прекрасно для женщины, чей букет только что вслух назвали отравленным. Опасные люди редко суетятся. Они сначала ждут, как глубоко ты готов копать.

— Полагаю, — сказала она мягко, — всем нам стоит быть осторожнее с выводами. В доме много напряжения. Любое неверно истолкованное действие может показаться злым умыслом, если смотреть на него через недоверие.

— Очень тонко, — ответила я. — Особенно от женщины, которая несет в комнату больного хозяина цветы с примесью и потом говорит о недоверии как о проблеме восприятия.

— Вы ничего не докажете, — сказала она.

— Не торопитесь. Мне начинает нравиться эта неделя.

Тальвер снова кашлянул. На этот раз громче. Бедный человек уже, кажется, жалел, что вообще умеет дышать в этой комнате.

Марвен перевела взгляд на него:

— Оставьте нас.

Он поклонился с таким облегчением, будто ему разрешили пережить сегодняшний вечер без участия в семейной казни, и вышел. За ним исчезли двое слуг, до этого застывшие у стены в позе мебели с ушами.

Когда дверь закрылась, Марвен перестала играть даже в приличия.

— Довольно, — сказала она. — Я терпела вас из уважения к обстоятельствам и к тому нелепому положению, в котором все мы оказались после этой поспешной свадьбы. Но если вы рассчитываете перевернуть дом несколькими истериками, вы ошиблись адресом.