Loveлас (СИ) - Ланская Яна - Страница 65

— О да! — Шепчет Влад! — Красава! Сейчас я ему накатаю вопрос!

— Второй — суверенитет, — продолжает Игорь. — Рим не оглядывался на одобрение варваров. Он посылал легионы. Мы не оглядываемся на одобрение Вашингтона или Брюсселя. Мы создаём свои правила игры. Наши границы, наша правда, наши интересы — вот наш акрополь. И третий — воля. Римская воля к порядку. К дисциплине. К тому, чтобы сильный руководил слабым не из жалости, а потому что так правильно. Так заложено в природе вещей. Мне тоже часто говорят: «Игорь, вы слишком жёстко ведёте бизнес». Я отвечаю: «А как иначе строить империю?» Легионер не ведёт переговоры с тем, кто стоит на его пути. Он его убирает. Так и в бизнесе. Так и в политике. Запад сегодня — это не Рим. Это — Византия перед падением. Размягчённая, погрязшая в бесконечных спорах о гендерах, забывшая, что такое воля и мощь. А мы? Мы — те, кто помнит запах стали, а не парфюма. Мы — те, кто строит. Ваше поколение стоит перед выбором. Быть византийским писцом, который переводит бумаги и боится собственной тени. Или стать римским легионером, инженером, патрицием. Тем, кто не ждёт милости от глобального рынка, а завоёвывает своё место под солнцем. Наше время пришло. И запомните: истории пишут не критики. Её пишут победители. Спасибо.

Игорь толкнул абсолютно базовую речь, которую расфорсят, и я, кажется, начинаю догадываться о его амбициях, которые упоминала мама.

— Игорь Станиславович, здравствуйте! — Получает право задать вопрос Влада наша Стася, и я замираю. К моему разочарованию, Игорь удосуживает её взгляда, только когда она с ним здоровается, а дальше блуждает глазами по залу. — Меня зовут Станислава Голубева, ученица первого курса факультета журналистики. Спасибо за возможность задать вопрос. Вы не в первый раз сравниваете современную Россию и элиту в частности с Римской империей на пике её могущества. Но историк Эдвард Гиббон среди ключевых причин упадка Рима называл «одержимость сексом и его извращёнными формами как признак деградации правящего класса».

Переглядываюсь с нашими и посылаю Владу респект. По залу проносятся смех и шёпот. Мама напрягается, особенно после их тёплого приветствия этот вопрос звучит остро. Все же знают, что он женат. Знают, что его недавно застали под маминой палатой, а о скорой свадьбе не знают. И сплетни про девочек на не самых популярных платформах уже всплывают. Но Игорь держится по-прежнему превосходно, надо отдать должное ему за выдержку.

— Считаете ли Вы, что публичное демонстрирование власти через сексуальные связи, в том числе с несовершеннолетними людьми, признаком силы по римскому образцу? Как сами относитесь к таким проявлениям в нашем обществе? Или же это повторение пути к упадку, где за внешним могуществом скрывается моральное разложение, которое в итоге уничтожило величайшую империю и может стать упадком нашей? — Уверенно, не дрогнув, задаёт Стася вопрос.

Игорь улыбается, даёт шуму стихнуть и награждает маму самым нежным взглядом, явно ей давая понять, чтобы успокоилась. Он всем видом показывает, что вопрос его не застал врасплох, а лишь развлёк.

— Блестяще, Станислава, — прерывает паузу Дорошенко и улыбается Стасе. Но так по-отечески. Вряд ли мама приревнует. Тем более она озадачена, это заметно по поджатым губам. Она всегда так делает, когда растеряна. — Цитировать Гиббона — это по-нашему, по-классически. Я уважаю людей, которые знают историю не по учебникам для средней школы. Тут Луизе Александровне и её профессионализму в подборе преподавательского состава респект. Но вы, как и многие, совершаете классическую ошибку — вырываете факт из контекста. Рим пал не потому, что его элиты предавались разврату. Он пал потому, что перестал быть Римом в духе своих предков. Он размяк, позволил варварам внутри своих стен говорить о «морали», вместо того чтобы диктовать им свою волю. Он начал слушать тех, кто слабее его, и потерял право на империю. Одержимость? Нет. Сила. Римляне понимали, что власть — это тотальный контроль. В том числе и над самыми тёмными, самыми животными сторонами человеческой природы. Они не боялись их, они подчиняли их. Цезарь имел связь с жёнами половины сената не потому, что был одержим. А потому, что демонстрировал свою безнаказанность. Это был политический акт. Это был язык власти, который понимали все. Вы говорите об извращениях. А я говорю о преодолении. Слабая культура ограничивает и запрещает, потому что боится, что не справится со страстями. Сильная — подчиняет их себе, превращая в инструмент доминирования. Мы не деградируем, как Рим. Мы возвращаемся к его корням и к первому вопросу — к праву сильного диктовать, что есть норма, а что — нет. Ваш вопрос не о морали. Он о страхе. О том, что вы боитесь посмотреть в глаза настоящей, неприкрытой силе, предпочитая прятаться за цитатами двухсотлетней давности. Рим пал, когда начал бояться. Я — не собираюсь. Мы — не собираемся.

Игорь срывает овации, а мы опять грустно переглядываемся. Красавчик, всё завернул, будто выкрутился, на самом деле согласился с этим открыто. Он сила, и он здесь решает, что нормально, а что нет. А упадок не потому произошёл. Гениально!

— Всё нормально! — Шепчет Влад. — Не думали же вы, что он с позором покинет зал. Но это ему посыл. И эта его речь очень органично впишется в слив. Только надо эту девчонку на всякий убрать побыстрее. Я займусь.

— В смысле убрать? — С ужасом шепчу, переваливаясь через Даню.

— Да вывести её пораньше, чтобы в лапы его не попала. Могут и допросить, если подумают, что засланная.

Я смотрю, что у дверей в зал выстроилась шеренга из его охранников, и понимаю, что это весьма вероятно.

— А-а-а-а, — выдыхаю и продолжаю крутить в голове слова Игоря. А что, если Еву как-то на нашу сторону перетянуть и она начнёт рассказывать? О, это будет мощно!

Игорь стойко отвечает на вопросы тридцать минут, а потом начинается более неформальная часть, когда все спикеры вместе общаются со студентами. Еле досиживаем до окончания и расходимся. Аня говорит, что было мощно, а я ждала чего-то более яркого. Хотелось и его задеть, и маме раскрыть глаза. Но нет, она им надышаться не может.

После диалога едем к Дане домой, захватить ещё вещей. При Аниных секьюрити не разговариваем и просто копаемся в телефонах. В новостях обсуждают Игоря, но не очень активно. Бомбы нет.

— Как тебе этот? — Демонстрирует мне Даня костюм нежно-розового цвета, и я слегка теряюсь с ответом. Экстравагантно как?

— Не знаю, примерь. Смело!

Даня тут же скидывает одежду и надевает пиджак на голое тело и быстро подтягивает брюки.

— По-моему, круто! Я секси! Да, сладкая? — Наклоняется и целует меня.

— Очень секси, — жмурюсь от удовольствия. — Надо мне тоже что-то такое подобрать, чтобы мы с тобой мэтчились.

— Зачем?

— Ну, круто на вечеринке будем смотреться. Парный аутфит.

— Сладкая, это же вечеринка посвята. Там нет второкурсников. А ты на втором.

— А ты на третьем, и что?

— Я организатор.

— А я девушка организатора, — возмущаюсь тому, что он не понимает элементарных вещей, и завожусь.

— Сладкая, — присаживается на колени, обнимает мои бёдра и смотрит на меня нежно снизу вверх. — Ты дочка ректора. Народ в твоём присутствии не оторвётся. Не на первой вечеринке. Если выгорит и устроим Хэллоуин, пойдём вместе. А на эту никак нельзя.

— Ты сейчас серьёзно?

— Душа моя, ну чего ты напрягаешься? — Подтягивается ко мне Даня и целует так глубоко и откровенно, чтобы я сдалась, согласилась и успокоилась, но я не сдамся.

48. Дана

Пока Даня принимает душ, думаю, как мне лучше всё-таки поступить. Три сессии с психологом мне никакой ясности не дали. Она его не знает, не видела и меня никогда не поймёт.

Мы больше с ним не обсуждали вечеринку, и я даже старалась оставить его одного во время созвонов с его партнёрами, лишь бы не взорваться раньше времени.

Нет, я иду! Даже не обсуждается! И буду выглядеть круче каждой грёбаной первокурсницы!