Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Лоухед Стивен Рэй - Страница 1337

— Спасибо, Этцель, — Берли заговорил впервые с начала сцены. Остальным он сказал: — Постарайтесь понять. Я несколько месяцев провел в тюрьме без надежды на освобождение. Я копил в себе гнев. Я хотел отомстить за боль и несправедливость тем, по чьей воле меня заставили страдать. Кто-то же должен был за это заплатить! — Берли уселся поудобнее, но встать даже не попытался. — Прежде всего я хотел разделаться с Этцелем, но постепенно понял, что платить должен прежде всего я сам.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— И что было дальше? — спросила Вильгельмина, изо всех сил стараясь сохранить самообладание в присутствии человека, которому никто здесь не доверял, и не без оснований.

— Дальше? — повторил граф. — Дальше со мной что-то произошло. Я помню, как зашел в комнату Энгелберта. Он спал. Я хотел его гибели. Во мне клокотала ненависть. Я стоял возле постели моего доброго и верного друга, и в свете его добродетели увидел себя тем, кем я был, — гнусным скопищем пороков, достойным только уничтожения. — Он оглядел слушателей, стремясь донести до них свою боль, затем посмотрел на Энгелберта, стоявшего рядом. — Я увидел его лицо в лунном свете и понял, что нет такой силы, которая может заставить меня причинить ему вред, а я — просто раб мирского зла. У меня созрело решение пойти и немедленно утопиться, — заключил Берли. — Я должен был покончить с тем злом, которое жило во мне, избавить мир от своего мерзкого присутствия. Я принял решение и хотел действовать немедленно, пока не передумал.

— Правда, что ли? — ошеломленно спросил Кит. Он не мог поверить в то, что слышал. Человек, который причинил стольким людям столько зла, сознавался в своих преступлениях — сознавался добровольно, причем голосом, полным неподдельного раскаяния. — Ну и что? Вы собирались покончить с собой?

Берли утвердительно кивнул и продолжил:

— Я не помню, как вышел из кофейни, как пересекал площадь, вообще ничего не помню. Мной владела одна-единственная мысль — я должен умереть. Только это двигало мной. Я словно стал безмозглым автоматом — ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал. Я хотел только одного — прекратить свое существование.

— Я вижу, вам удалось справиться с этим желанием, — насмешливо фыркнул Кит — и заслужил укоризненный взгляд Энгелберта.

Берли только кивнул.

— Я пришел в себя у городских ворот. Они были закрыты. Стоял самый темный час ночи. Ночной стражи нигде не было видно. Должно быть, я простоял там некоторое время, глядя на засов и тяжелую балку, запиравшую дверь. Как открыть ворота? Между мной и рекой оставались только они, и я не мог понять, что мне делать. — Берли поднял глаза на слушателей. Слеза скатилась по его седой щетине. — И тут меня настигло последнее откровение. Я был никем, ничем не обладал, ничего не мог изменить. Мне не хватило даже сил покончить с собой! Я стоял перед этими воротами, и вся моя твердость просто растаяла. Я упал на землю и плакал. Я оплакивал тщетность и ничтожность своей жалкой жизни. Я плакал оттого, что стал таким мерзким существом без надежды на искупление. Нет слов, чтобы описать мое отчаяние. Я лежал на камнях, как куча мусора, как грязь… — Берли замолчал, вспомнив этот момент — всего несколько дней назад, но уже целую жизнь назад.

Когда он снова поднял голову, Касс спросила:

— Там вас и отыскал Этцель?

Граф посмотрел на нее, грустно улыбнулся и покачал головой.

— Нет, он нашел меня в церкви.

— В церкви? — поразилась Мина. — В нашей церкви?

— Я не знаю, как долго я пролежал на улице. Помню только звон церковного колокола. Я даже не знал, что ночью тоже звонят.

— За ночь колокол звонит только два раза, — подтвердила Мина, — последний раз перед рассветом.

Берли опять кивнул.

— В любом случае, я услышал колокол, встал и пошел в церковь. Не знаю почему, может, мне хотелось спрятаться там? Я стоял у двери и тут вспомнил слышанные где-то слова: «Стучите». Я посмотрел на дверь и вспомнил дальше: «Стучите, и откроется вам». Откуда взялись эти слова, не могу сказать. Но я поднял руку и постучал. Дверь открылась, и я вошел — по крайней мере, эта дверь для меня не была заперта.

В церкви было темно. На подставке перед иконой горело всего несколько свечей, и я рухнул на скамью. Не знаю, чего я ждал… — Берли закрыл глаза, вновь переживая воспоминание. — Я так и сидел, пока не пришел Энгелберт.

— Конечно, он всегда ходит к заутрене, — сказала Вильгельмина, глядя на Этцеля, стоявшего рядом со своим подопечным. — Иногда он ходит на раннюю мессу перед открытием кофейни. Что он сказал, когда нашел вас там?

— Ничего. — Берли выдавил из себя слабую улыбку. — Он ничего не сказал. Просто сел рядом со мной и стал ждать начала службы. — Он с благодарностью взглянул на своего благодетеля. — Он даже не подумал, что меня привело в церковь вовсе не желание посетить мессу.

— Ну, ну, — поторопил Кит, — и что было дальше?

Берли собрался ответить, но тут одновременно случились две вещи: во-первых, появился врач, чтобы осмотреть Вильгельмину, так что пришлось отложить дальнейший рассказ. Доктор только начал осмотр, когда в кухне появилось еще одно лицо и раздался голос:

— Вы все здесь! Хвала Всевышнему, я не опоздал.

— Джанни! — Кит первый увидел монаха.

Священник обошел стойку. Кажется, при этом он пошатнулся, но тут же обрел равновесие. Кит заметил грязную одежду Джанни и его очень бледные щеки. Метнувшись к нему, он подхватил монаха под руку.

— Все, все! Я тебе помогу. — Он жестом показал Касс, чтобы она принесла еще один стул. — Этцель, воды. Быстро! Он едва на ногах стоит.

Мина быстро передала просьбу Этцелю, а Джанни тяжело опустился на принесенный стул. Врач, осматривавший Вильгельмину, коротко взглянул на Джанни и скомандовал Энгелберту:

— Шнапс! Немедленно!

Этцель тут же исчез в кладовой.

— Ах, дорогие мои, тысяча благодарностей. — Джанни закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Ты выглядишь так, будто долго пробирался по крысиной норе, — проговорил Кит. И верно. Элегантный черный костюм итальянца был не только испачкан в земле, но и порван в нескольких местах, один рукав висел на нитках. — Что с тобой стряслось?

Возник Энгелберт с бутылкой на вид совершенно чистой жидкости; он вытащил пробку и налил в чашку.

— Trinken — das ist Gut für Sie

. — Он вложил чашку в руку Джанни. Священник сделал глоток и поморщился, сделал еще один и закашлялся.

— Ни разу в жизни не сталкивался с такими трудностями. Хорошо, что вовремя вспомнил: «Наши проблемы только начинаются». — Джанни глотнул еще шнапса.

Кит, Касс и Вильгельмина обменялись обеспокоенными взглядами.

— Что в Дамаске? — спросила Касс.

Джанни допил шнапс, еще раз поморщившись, и поставил чашку на стол. Он пристально посмотрел на палеонтолога, прежде чем снова заговорить. — Синьорина, я как раз для этого и пришел. — Он оглядел встревоженные лица.

— Mio amici, нам нужно поговорить.

ГЛАВА 27, в которой тюремщик распевает песни

— Ситуация в Праге выглядит стабильной. Мы не заметили здесь никаких странностей, — говорила Вильгельмина. — А вот в других отношениях нам пришлось довольно тяжко.

Джанни принял ванну и переоделся в чистую одежду — старомодную и великоватую для него. Поужинали фасолью, окороком и луком. Как только посуду убрали, начались обсуждения. Берли нигде не было видно; и Энгелберт, который встал спозаранок, чтобы испечь утреннюю порцию штруделя, ушел спать, оставив гостей за разговором. Теперь они сидели за кухонным столом при свете свечей, делясь новостями и соображениями.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Джанни посмотрел на Кита и сказал:

— Этого следовало ожидать. Некоторые измерения стабильнее других. Они просто дальше от горизонта событий. Это как с луком… — Увидев озадаченные взгляды, он объяснил: — Когда лук начинает портиться, гниль поражает одни слои больше, чем другие, не так ли?