Игры Ариев. Книга вторая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 40

Воевода лично поджег костер факелом, и пламя жадно побежало по пропитанным маслом дровам. Я смотрел на пляску оранжевых языков пламени, вдыхал сладковатый аромат горящей плоти и вспоминал первый костер. Вспоминал то, что чувствовал тогда: ужас, отвращение и непреодолимое желание бежать подальше от этого кошмара.

Сейчас я уже не испытывал ужаса. И угрызений совести — тоже. Признавать это было страшно, но я не любил лгать самому себе. Четыре руны изменили меня на фундаментальном уровне. Смерть стала обыденностью, человеческая кровь — острой приправой к серым будням, а чужая боль — абстрактным понятием, не вызывающим эмоционального отклика.

Меня беспокоил Свят. Весь день он провел у кромки леса, сидя на ограде и глядя в его темную глубину. Спина друга была напряжена, плечи опущены, а руки сжимали деревянную перекладину так сильно, будто перед ним простиралась бездонная пропасть. Разговаривать Тверской ни с кем не хотел, а от Вележской демонстративно отворачивался и старался держаться подальше.

Причина его состояния не вызывала сомнений. Ночью Свят отказался от убийства смертельно раненого кадета. Отказался от следующей руны, которую очень хотел заполучить. А еще он потерял веру в близких людей: в меня и Ирину. Это окончательно выбило его из колеи.

Если он не примет реальность Игр, то погибнет. А я не хотел потерять еще и его. Из всех людей в этом проклятом месте Свят был единственным, кого я все еще мог назвать другом. Пусть и с оговорками.

Воевода отвернулся от бушующего пламени и встал лицом к толпе кадетов. Игорь Ладожский медленно оглядел площадь поверх наших голов и застыл, уперев кулаки в бока. Языки пламени создавали вокруг его фигуры ореол, делая воеводу похожим на демона из древних легенд.

Выражение его лица было неразличимо из-за игры света и тени, а мне очень хотелось знать, что чувствует старый арий после кровавой ночи, случившейся по его воле. Удовлетворение от успешного отсева? Разочарование малым количеством полученных кадетами рун? Или, может быть, хоть тень сожаления о десятках молодых жизней, бессмысленно принесенных в жертву?

— Кадеты Российской Империи, — голос воеводы прокатился над площадью, усиленный рунной магией. — Я скорблю вместе с вами! Но скорблю я не по вашим товарищам, потому что их не знал! Я скорблю из-за их бессмысленной гибели!

По рядам пробежал ропот. Бессмысленной? Разве не он сам организовал эту бойню?

— Это был урок, — воевода повысил голос, заглушая гул голосов. — Кровавый урок, который вы запомните навсегда! Я хотел показать вам, что правила придуманы не зря! Хотел продемонстрировать, к чему приводит их нарушение!

Он сделал несколько шагов вдоль неровного строя.

— Многие из вас тайно охотились по ночам, думая, что они самые умнее и могут обмануть систему! Что они готовы к настоящим испытаниям! Вчерашняя ночь показала вашу истинную готовность — десятки трупов, и всего две новые руны!

Воевода остановился и повернулся к костру, указав широким жестом на полыхающее пламя.

— Правила Игр Ариев написаны кровью тысяч ваших предшественников. Каждый запрет, каждое ограничение — это опыт, оплаченный их жизнями. Теперь и вы добавили свою лепту в эту кровавую книгу мудрости.

Он резко развернулся лицом к нам, и шрам на его щеке вспыхнул в отблесках пламени, словно свежая рана.

— Вы еще не готовы к противостоянию с Тварями высокого ранга! Не готовы к схваткам друг с другом! Потому что слишком слабы! Потому что слишком рано почувствовали головокружение от обретенной Силы! Пара рун на запястье — и вы возомнили себя непобедимыми героями!

Воевода прошелся взглядом по первым рядам, где стояли командиры и самые сильные кадеты. Его глаза на мгновение задержались на мне, и я почувствовал давление его ауры — больше десяти рун против моих четырех.

Это было похоже на физический удар. Воздух вокруг меня словно загустел и стал вязким, как патока. Дышать стало труднее, а руны на запястье запульсировали, словно предупреждая об опасности. Воевода держал меня под прицелом своей силы всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы я понял — между нами пропасть, которую не преодолеть. По крайней мере, сейчас.

— Надеюсь, теперь вы это осознали! Осознали, глядя на тела ваших товарищей! — он снова указал на костер за спиной. — Осознали, вдыхая дым их горящей плоти!

Некоторые кадеты опустили головы. Другие смотрели на воеводу с плохо скрываемой ненавистью. Но никто не осмелился возразить.

— Мы возвращаемся к стандартному сценарию Игр! — объявил воевода после длительной паузы. — Никаких ночных охот без специального разрешения! Никаких вылазок за пределы лагеря после вечернего рога! Тем не менее, результаты вчерашней… проверки будут учтены во время следующего подсчета рейтинга команд.

Я почувствовал, как по рядам прокатилась волна облегчения. Многие боялись, что кровавые ночные охоты станут регулярными.

— Мы ужесточаем ответственность за самовольное оставление лагеря, — голос воеводы стал еще жестче. — Любой, кто совершит данный проступок, автоматически попадет в список аренных бойцов вне зависимости от позиции в рейтинге. Надеюсь, к этой мере прибегать не придется…

Угроза была нешуточной. Нарушителей ждала арена и почти гарантированная смерть от руки более сильного противника.

— Но это еще не все, — воевода сделал паузу, наслаждаясь напряженным вниманием толпы. — Не забывайте о сражении, которое вам предстоит через неделю! Используйте оставшееся время, потому что уже в воскресенье половина из вас будет гореть в таком же погребальном костре! И помните: Игры только начинаются. То, что вы пережили этой ночью — лишь бледная тень того, что ждет вас на втором этапе…

Я не слушал заключительные слова воеводы, потому что поймал взгляд Лады. Она стояла с кадетами пятой команды достаточно далеко, и я не мог различить выражение ее лица в пляшущем свете костра.

Я надеялся, что она обдумала мои действия прошлой ночью и оценила их правильно. Что поняла — я защищал не только свою команду, но и ее. Что убитые по моему приказу кадеты погибли не зря!

Команды начали расходиться по своим секторам. Многие оглядывались на погребальный костер, где в неистовом огне сгорали останки их товарищей. Языки пламени взмывали на десятки метров вверх, словно пытаясь дотянуться до первых звезд, унося с собой души павших.

Наша команда двигалась молча. Никто не разговаривал, не шутил, не пытался разрядить обстановку. Даже Ростовский, обычно не упускавший случая вставить язвительное замечание, хранил молчание.

Вернувшись в наш сектор, мы собрались в общей палатке, но привычная картина изменилась. Длинные столы стояли пустыми — ни еды, ни безалкогольного пива, которым обычно баловали нас после испытаний. Голые деревянные поверхности в тусклом свете масляных ламп казались похожими на гробы.

Гдовский уже ждал нас, сидя во главе стола с каменным выражением лица. Рядом с ним лежала толстая книга — журнал, в который он заносил результаты и оценки. Страницы были исписаны мелким почерком, а некоторые имена уже были перечеркнуты красными чернилами.

На столе также лежала карта нашего сектора — детальная, с отметками опасных мест и предполагаемых логовищ Тварей. Я заметил новые пометки, сделанные рукой наставника — места вчерашних сражений, маршруты отступления, точки входа на территорию лагеря. Красные кресты отмечали места гибели кадетов.

— Садитесь, — коротко приказал наставник.

Мы расселись на лавки, сохраняя негласную иерархию. Я занял место во главе стола, справа устроился Ростовский, слева — место Свята пустовало. Он вошел последним и сел в самом конце, подальше от всех.

— Начнем с анализа произошедшего, — Гдовский открыл журнал. — Потери: четыре человека. Могло быть хуже, но должно было быть лучше. Намного лучше.

Он поднял взгляд и посмотрел прямо на меня.

— Командир Псковский, объясните ваше решение вступить в бой с Тварью высокого ранга, имея в подчинении преимущественно одно- и двухрунников?