Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 36

Николаус наблюдал за этим, не вмешиваясь. Он видел, как грубые, заскорузлые пальцы, только что державшие банник или картечь, с явной неловкостью сжимали тонкие перья. Лица, ещё не смывшие походную грязь, склонялись над листками, освещёнными колеблющимся пламенем. Губы шептали слова, которые потом лягут на бумагу.

Один молодой пехотинец, сидевший у соседнего костра, писал, и время от времени проводил рукавом по лицу. Он снова склонялся, и перо скрипело по бумаге. Другой, постарше, диктовал что-то товарищу, который грамотнее: «…и скажи Катрин, чтобы не тужила, корову доить вовремя, я скоро…» — и голос его звучал ровно, без дрожи.

Это был мост. Простой и понятный. Хрупкий, бумажный мост через всё, что происходило здесь, соединявший этот лагерь с миром, где жизнь текла по другим, мирным законам. Где были дома, печки, запах хлеба, повседневные заботы. Каждое слово, выведенное корявым почерком, было напоминанием о том, что тот мир ещё существует. Что за этой службой, тяготами и опасностью остаётся нечто постоянное, ради чего стоит терпеть, стоит выполнять свою работу.

У Йохана тоже нашёлся обрывок бумаги, гусиное перо и маленькая походная чернильница. Великан сидел, поджав ноги, и, нахмурившись от сосредоточенности, медленно, с видимым усилием выводил крупные, угловатые буквы. Он писал родителям в Померанию. Николаус знал это, потому что Йохан иногда отрывисто комментировал: «…здоров, не ранен… королевская благодарность… скоро, может, отпуск…» Это была не исповедь, а отчёт. Краткий и деловой.

Фриц, к удивлению Николауса, тоже что-то царапал на клочке пергамента. Его обычно болтливое лицо было серьёзно, лишено обычной кривляющейся живости. Он писал невесте? Матери? Самому себе? Николаус не стал гадать.

А у него… у него не было ничего. Вернее, было. Физически в его вещмешке лежали и бумага, и перо, и чернильница — стандартная солдатская экипировка, выданная вместе с прочим скарбом. Он вынул их, следуя общему движению, глядя на других. Чистый, слегка пожелтевший лист лежал на колене. Перо было заострено. Чернила — в маленькой роговой пузырчатой чернильнице.

Он взял перо. Вспомнив далёкое советское детство и начальные классы школы. Ощутил знакомую, давно забытую лёгкость в пальцах. Окунул перо в чернила. Капля, чёрная и блестящая, повисла на кончике. Поднёс перо к бумаге. И замер.

Кому?

Вопрос возник как простой и неустранимый факт. Рука дрогнула, и первая, нечаянная клякса упала на чистый лист, расплываясь безобразным тёмным пятном.

Кому писать?

В Розовку? В 2003 год? Это было нелепо. Бессмысленно. «Дорогие потомки, здравствуйте. Я, ваш предок, сейчас нахожусь в Пруссии, 1741 года, только что пережил бой под Мольвицем. У меня всё в порядке». Такого письма не существовало. Его нельзя было адресовать, отправить, его некому было прочитать.

Родителям? Их уже давно не было. Друзьям? Он и в той жизни был одиноким человеком. Соседям? Сотруднице музея? Это были контакты из другой книги, главы которой были уже прочитаны и закрыты.

Нет. Не было ни одного адреса. Ни одной живой связи с тем миром, которая имела бы сейчас какой-либо практический смысл. Его старый мир был завершён. Он не то чтобы исчез — просто перестал быть актуальным. Стал историей, которая не имеет продолжения.

Николаус смотрел на чёрную кляксу, которая медленно впитывалась в бумагу, делая её бесполезной. Он был здесь. Конкретно здесь, у этого костра, с этими людьми. Всё остальное было информацией, воспоминанием, которое не могло ни согреть, ни дать совет, ни стать опорой в текущих задачах. Оно было просто памятью, и больше ничем.

Он поднял глаза. Йохан, закончив писать, аккуратно сложил листок, запечатал его сургучом от пламени свечи и с видимым облегчением убрал в сумку. Для Йохана мир был цельным и непрерывным. Там, в далёкой Померании, была реальная хата, реальные родители, которые будут ждать это письмо, перечитывать, хранить. Это была его реальность, простая и ясная.

Фриц, дописав своё, сунул листок в сумку и вдруг посмотрел на Николауса. Увидел застывшую фигуру с пером в руке и чистым, испорченным кляксой листом.

— Что, профессор, затрудняешься? — спросил он, но без обычной издёвки. В голосе звучало простое любопытство. — Не знаешь, что написать? Да пиши, что всё хорошо. Что жив. Что тебя отметили. Этого обычно хватает.

— А кому? — спросил Николаус ровно, без интонации.

Фриц пожал плечами.

— Кому угодно. Девушке, если есть. Или в ратушу своей деревни. Или… или просто напиши и сохрани. Для себя. Чтобы потом, когда всё кончится, вспомнить, каково это было.

Для себя. Письмо в архив собственной памяти, которому не нужен адресат. Мысль была странной, но не трагичной. Скорее, технической.

Николаус снова посмотрел на листок. Перо в руке было просто инструментом, который не нашёл применения. Он попытался заставить себя начать. Хотя бы с формальности: «Дорогие…» Но следующие слова не приходили. Не потому что было больно, а потому что не было контекста. Не было тех, к кому эти слова могли бы быть обращены с ожиданием ответа. Его жизнь здесь и сейчас не имела продолжения в том направлении.

Внезапно, с чёткостью, он вспомнил тот вечер в Розовке, когда разбирал вещи на чердаке. Пыль, луч солнца, тишина. Он был один. Тогда это одиночество казалось конечным, тупиковым. Теперь он понимал — то одиночество было внутри знакомого мира. В мире, где всё было на своих местах, даже если эти места были пусты. Здесь же мир был другим, и он должен был найти в нём своё место заново. Не ностальгируя по старому, а строя новое.

Он не мог написать письмо. Не потому что невыносимо, а потому что бессмысленно с практической точки зрения. Что он мог сообщить? Сведения о тактике XVIII века? Подробности быта прусской армии? Это был бы отчёт, а не письмо. А отчёты пишутся для начальства, а не для несуществующих родных.

Рука опустилась. Он положил перо. Потом взял листок за уголок и протянул его к огню.

Йохан, увидев это движение, отвлёкся от укладки своих вещей.

— Николаус?

— Не нужно, — просто сказал Николаус. — Незачем.

Он держал листок над пламенем. Бумага, тонкая и сухая, отреагировала сразу. Краешек почернел, свернулся. По нему побежала тонкая, оранжевая полоска огня. Она пожирала бумагу ровно, с тихим шелестом, превращая пустой лист и несостоявшиеся слова в пепел. Свет пламени на мгновение осветил лицо — спокойное, внимательное, следящее за процессом.

Он наблюдал, как огонь выполняет свою работу. В этом акте не было театральности или отчаяния. Была констатация: эта попытка не удалась. Связь невозможна. Значит, не стоит тратить на неё время и ресурсы.

Пепел, лёгкий и серый, отделился от последнего уголка и поднялся вверх, уносимый тёплым воздухом от костра. Он поплыл в чёрное небо и растворился.

Николаус опустил руку. На пальцах осталась едва ощутимая сажа.

— Всё, — сказал он тихо. Констатация факта, а не эмоциональное заявление.

Йохан смотрел на товарища, и в глазах великана читалось понимание того, что у каждого свои обстоятельства. Он не стал расспрашивать. Фриц отвернулся, сделав вид, что углублённо копается в своём вещмешке.

Николаус отодвинулся от костра, прислонился спиной к своему вещмешку и закрыл глаза. Внутри царила тишина после принятого решения. Решения не цепляться за то, чего нет. Решения смотреть на то, что есть.

Его старая жизнь была завершена. Не сегодня. Она завершилась в тот миг, когда он очнулся на том поле. Но только сейчас, здесь, у этого костра, он официально закрыл вопрос. Поставил точку. Не с драмой, а с необходимой административной чёткостью.

Теперь у него была только эта жизнь. Жизнь Николауса, фейерверкера прусской артиллерии. Со всеми её конкретными задачами, обязанностями, опасностями, товарищами и долгом. Это была рабочая реальность. Сложная, часто неприятная, но единственная, в которой он мог действовать. И он должен был действовать в ней эффективно. Не как посторонний наблюдатель или страдалец, а как ответственный специалист.