Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 35

Глава 32. Благодарность капитана

Смеркалось. Длинные, синие тени от холмов и изуродованных деревьев ползли по полю, сливаясь в одну сплошную, лиловую пелену. Холод, неумолимый и влажный, поднимался от самой земли, пробираясь сквозь мундиры, заставляя коченеть уставшие пальцы. Работа по сбору раненых и павших наконец подходила к концу. Когда раздалась команда «Отбой работам! Расчётам собраться у своих орудий!», это было долгожданным облегчением. Николаус, тащивший носилки, опустил их на землю и с лёгким стоном разогнул спину. Усталость была глубокой, костной, но знаковой — день завершён.

Расчёт побрёл к своему холмику. «Валькирия» стояла на прежнем месте, успевшая остыть и покрыться слоем пороховой гари. Вокруг неё копошились другие артиллеристы из команды. Лица были серыми от копоти и усталости, но уже сказывалась обычная будничная рутина: кто-то тянул воду, кто-то вполголоса спорил о чём-то. Звучали отрывистые команды фейерверкеров: «Воды! Почистить стволы! Отметить расход снарядов!»

Николаус прислонился к лафету, дав спине отдохнуть. Перед глазами ещё стояли картины дня — как кадры из чужого сна, уже теряющие остроту.

— Подразделение, смирно!

Голос был громким и властным. К позиции верхом подъезжал капитан Штайнер. Его появление отличалось от утреннего: мундир был в пыли, лицо осунулось, под глазами легли тени. Но держался капитан прямо, и его взгляд, медленный и оценивающий, скользил по выстроившимся людям, будто подводя мысленный итог.

Слезши с лошади и отдав поводья ординарцу, Штайнер прошёл вдоль строя. Сапоги, покрытые грязью, глухо стучали по утоптанной земле. Он останавливался у каждого орудия, выслушивая краткий рапорт фейерверкеров о потерях и расходе боеприпасов. Лицо оставалось непроницаемым. Лишь изредка губы чуть сжимались, когда называли имена погибших.

Подойдя к «Валькирии», капитан остановился. Обер-фейерверкер Краузе, выглядевший старше, чем утром, отсалютовал.

— Расчёт номер три, господин капитан. Потерь нет. Ранений нет. Орудие в порядке. Расход: ядер двадцать три, картечи четыре заряда.

— Стреляли сколько времени? — спросил Штайнер, рассматривая пушку, её относительно чистый ствол, аккуратно сложенный инструмент.

— От первого до последнего залпа, господин капитан. Без перерыва. Скорострельность на треть выше средней.

— Почему?

Краузе кивнул в сторону Николауса.

— Старший по орудию рядовой Гептинг, господин капитан. Держал расчёт в ежовых рукавицах. Никакой суеты. Чистка между выстрелами — по секундам. И… — обер-фейерверкер немного запнулся, — и орудие было подготовлено безупречно. Ни одной осечки.

Капитан медленно перевёл взгляд на Николауса. Тот стоял, вытянувшись в струнку, глядя куда-то вдаль, в багровеющий закат. Ожидалось чего угодно — вопроса, упрёка, даже молчаливого неодобрения. Но не этого изучающего взгляда.

Штайнер сделал несколько шагов, остановившись прямо перед юношей.

— Гептинг, — сказал капитан наконец. Голос был ровным, без интонаций. — Во время атаки австрийских гренадер на наш левый фланг, ваше орудие первым открыло по ним картечный огонь. Почему? Вам не была дана команда.

Вопрос прозвучал нейтрально, но весомо. Николаус собрался:

— Господин капитан, я увидел угрозу. Знаменосцев. Понял, что если они сомкнут строй…

— Вы «поняли», — перебил Штайнер. — Наводчик «понял». И действовал по своей инициативе. — Капитан сделал паузу. — Это либо нарушение субординации, солдат… либо признак качеств, ценных выше правил.

Обернувшись ко всем и подняв голос, Штайнер заговорил — чётко и холодно.

— Сегодня мы выстояли. Сделали то, что должны были. Многие не вернулись к своим орудиям. — Он кивнул в сторону пустого места, где утром стояла разорванная пушка. — Их жертва не была напрасной. Но война — это эффективность. Когда ваше орудие стреляет чаще и точнее. Когда расчёт работает как механизм.

Вновь повернувшись к Николаусу, капитан изменился. В его взгляде появилось профессиональное признание.

— Расчёт орудия номер три под командой рядового Гептинга показал эту эффективность. Не дрогнули. Не было осечек. Их картечь остановила атаку, которая могла стоить нам позиции. — Штайнер сделал шаг вперёд и протянул руку. — За это благодарю лично. И объявляю всему личному составу: вношу представление на повышение рядового Гептинга до звания фейерверкера. Его расчёт получает дополнительные пайки и двойную порцию шнапса.

Гептинг стоял, оценивая ситуацию. Протянутая рука капитана висела в воздухе. Взгляд скользнул по крепкой кисти с коротко подстриженными ногтями. Действовать нужно было правильно — не только для себя, но и для своих людей.

Он поднял руку и взял руку капитана. Рукопожатие было крепким, сухим.

— Честь имею, господин капитан, — сказал он чётко.

— Честь — это вы сегодня имели, фейерверкер, — поправил его Штайнер, и в уголках его глаз на миг мелькнуло что-то вроде усмешки. — Ваши люди спасли не только честь роты. Это запомнят. — Отпустив руку, капитан обратился ко всем: — На этом — всё. Обер-фейерверкер Краузе, распределите пайки и шнапс. Завтра в пять — построение. Отбой через час.

Развернувшись и не оглядываясь, Штайнер уехал. Ритуал был завершён.

Едва капитан скрылся, началась обычная послебоевая суета. Краузе раздавал шнапс — гранёные стопки мутной жидкости. Николаусу вручили две.

— Ну, профессор, чего ждёшь? За победу! — толкнул его Фриц.

Вокруг подняли стопки. Кто-то крикнул: «За фейерверкера!»

Николаус поднял свою, окинул взглядом лица товарищей — уставшие, но оживлённые этой маленькой победой и порцией алкоголя. Они нуждались в этом. Значит, и ему нужно было соответствовать.

— За выживших, — сказал он громко. — И за память о невернувшихся.

Он выпил. Крепкий шнапс обжёг горло, прогнав на миг остатки оцепенения. Вокруг началось солдатское веселье — разговоры, шутки, споры.

Гептинг отошёл к «Валькирии», взял ветошь и привычным движением начал протирать ствол. Работа успокаивала и возвращала к реальности. Металл был уже холодным. Теперь он был фейерверкером. Это значило больше забот и ответственности. Завтра с утра нужно будет проверить амуницию, убедиться, что все поели. Вести расчёт дальше — к следующим задачам.

Ствол заблестел под тряпкой. Николаус бросил ветошь в ящик, оглядел своих. Йохан спокойно чистил банник, Фриц о чём-то спорил с другими. Всё было в порядке. Можно было идти и проверить остальное — подготовиться к завтрашнему дню. Было дело, которое нужно было делать хорошо. Всё остальное отходило на второй план.

Глава 33. Письмо, которое не напишешь

После шнапса, грубых песен и наигранного веселья, наступила ночь. Той лихорадочной энергии, что ненадолго вспыхнула от алкоголя и признания, хватило лишь на то, чтобы дотянуть до отбоя. Когда последние хриплые звуки смолкли и солдаты разбрелись к своим плащ-палаткам и кострам, над лагерем воцарилась тишина. Тихая, но неспокойная, прерываемая бормотанием спящих и скрипом колёс повозок где-то вдалеке.

Николаус сидел у небольшого, чахлого костра, который поддерживал Йохан, методично подкладывая в огонь сухие ветки орешника. Пламя было слабым, красноватым, и отбрасывало на лица прыгающие тени. Фриц свернулся калачиком неподалёку, укрывшись плащом, но по его напряжённой спине было видно — он бодрствует.

Их участок поля, отведённый для бивака, располагался чуть в стороне от основного лагеря, под прикрытием невысокого холма. Отсюда не было видно самого поля боя, но ветер, дувший с равнины, нёс с собой лёгкий, но упрямый шлейф — смесь гари, пыли и чего-то ещё, менее определимого. Запах, который теперь просто был частью этого места.

Вокруг других костров постепенно начало происходить обычное вечернее дело. Солдаты, усталые и сосредоточенные, доставали из вещмешков и походных сумок небольшие, затёртые до дыр предметы: обрывки бумаги, заточенные гусиные перья, маленькие пузырьки с чернилами. Некоторые просто копались в своих пожитках, вынимая потёртые листки, уже исписанные с одной стороны. Это была вечерняя почта. Письма домой.