Паровая кровь (СИ) - Блейн Марк - Страница 11

С этими словами она шагнула в тень коридора и исчезла, оставив меня одного с гулом работающего завода и новыми, пугающими мыслями.

Она была права. Я получил в руки мощнейший инструмент. Паутину, которая с каждым днём будет становиться всё гуще и прочнее. Я больше не был жертвой, слепо бредущей в лабиринте чужих интриг. Я становился одним из главных игроков.

Война в тенях уже началась. И я только что понял, что выиграть её будет куда сложнее, чем битву за Каменный Щит. Потому что здесь враг был везде. И у него были тысячи лиц.

Глава 5

Я стоял у алтаря и задыхался.

Нет, дело было не в тесном парадном камзоле тёмно-синего бархата, который придворные портные сшили на меня за одну ночь. Сидел он идеально, как вторая кожа, и не стеснял движений, я проверил. Дело было в воздухе. Густом, тяжёлом, как расплавленный свинец, пропитанном двумя субстанциями, которые я с недавних пор научился ненавидеть почти одинаково: церковным ладаном и концентрированной, едва сдерживаемой ненавистью.

Главный собор Вольфенбурга, посвящённый какому-то безымянному богу Света, был архитектурным чудом и одновременно идеальной ловушкой. Исполинские колонны из серого мрамора уходили в полумрак сводчатого потолка, теряясь где-то на головокружительной высоте. Свет, пробивавшийся сквозь огромные витражные окна, рассыпался на полу тысячами разноцветных осколков, выхватывая из тени то позолоту алтаря, то лики скорбных святых, то пылинки, лениво танцующие в лучах. Акустика здесь была такой, что даже мой тихий вздох, казалось, отдавался гулким эхом под самыми сводами. Красиво, величественно и смертельно холодно.

Это был не храм. Это был Колизей, а я в нём гладиатор, вышедший на арену без оружия, чтобы сразиться с сотней голодных шакалов, одетых в шёлк и бархат.

Они сидели на резных дубовых скамьях, разделённые центральным проходом, как две враждебные армии. Сотни аристократов. Вся знать герцогства, от древних, покрытых плесенью веков графов до мелких, выскочек-баронетов. Мужчины с холёными бородами и руками, унизанными перстнями, женщины в платьях всех цветов радуги, сверкающие драгоценностями так, что слепило глаза. Они не смотрели на меня. Они меня препарировали.

Сотни глаз-буравчиков сверлили мою спину, мой затылок, пытались прожечь дыру в моём черепе и прочитать мысли. Я чувствовал их взгляды физически, как прикосновение чего-то липкого и холодного. В их глазах я не был бароном фон Штольценбургом, героем войны и спасителем. Я был грязью, прилипшей к сапогу. Варваром-выскочкой, безродным пришельцем, который посмел протянуть свои лапы к их самому главному сокровищу. К их принцессе, их знамени, их символу чистоты крови и незыблемости традиций.

Я видел, как скривились губы старого графа фон Райхенбаха, чьих сыновей я обошёл в гонке за титулами и славой. Видел, как баронесса фон Адлер, первая красавица двора, что-то ядовито шепнула на ухо своей соседке, прикрыв рот веером из перьев грифона, но её презрительный взгляд был красноречивее любых слов. Они не просто ненавидели меня. Они выносили мне приговор. И этот приговор был написан на их лицах, в каждом жесте, в каждом полупоклоне головы. «Ты не один из нас. Ты чужой. И мы никогда тебя не примем. Мы будем ждать, пока ты оступишься, и тогда с радостью разорвём тебя на куски».

Я стоял, выпрямив спину, и смотрел на огромный, позолоченный лик бога Света над алтарём. Его лицо было бесстрастным и безразличным. Ему, очевидно, было плевать на мелкие дрязги смертных. Как и мне. Я не искал их любви. Я не искал их принятия. Я искал ресурсы, власть и возможность выжить в этой проклятой войне. А они, со всеми их титулами и гербами, были лишь частью этого ресурса. Неисправной, капризной, но необходимой деталью в моём механизме. И эта свадьба была просто актом технического сопряжения. Жёсткой, бездушной стыковкой двух узлов.

Внезапно собор наполнил гулкий, торжественный рёв органа. Музыка ударила под своды, заставив вибрировать воздух и камень. Все разговоры смолкли. Все головы, как по команде, повернулись к огромным, двустворчатым дверям в дальнем конце собора.

Они распахнулись и в проёме, залитая потоком света, появилась она.

Элизабет.

Толпа ахнула. Даже я, циник и прагматик, на мгновение задержал дыхание. План предполагал, что она будет выглядеть, как ледяная богиня. Реальность превзошла все ожидания.

Она шла по центральному проходу одна, без отца, без свиты. Медленно, с той врождённой грацией и властностью, которой нельзя научиться. Её платье из белоснежного, переливчатого шёлка, расшитое тысячами крошечных жемчужин, казалось, светилось изнутри. Длинный шлейф плыл за ней по алым коврам, как пена морского прибоя. Серебряная диадема в виде переплетённых волчьих голов удерживала на её светлых волосах тончайшую, почти невесомую вуаль, которая не скрывала, а лишь подчёркивала холодную, безупречную красоту её лица.

Она была не просто красива. Она была произведением искусства. Совершенным, холодным, отстранённым. Богиня, сошедшая со своего небесного трона не из любви к смертному, а для того, чтобы заключить с ним сделку. И цена этой сделки была написана в её глазах. Я видел их даже с такого расстояния. Два осколка зимнего неба, два синих кристалла льда, в которых не было ни тепла, ни радости. Лишь стальная решимость и осознание политической необходимости.

Она шла сквозь ряды своих подданных, и они смотрели на неё с обожанием и скорбью. Их сокровище, их фарфоровая статуэтка, их неприкосновенная святыня шла к алтарю, чтобы отдать себя в руки грязного чужака. Я видел это в их глазах. Я слышал это в оглушительной тишине, нарушаемой лишь музыкой органа и шелестом её платья.

Наконец, она подошла и встала рядом со мной.

И я почувствовал холод.

Не метафорический, а самый настоящий, физический холод, который просочился сквозь ткань моего камзола. Она встала так близко, что её рукав на мгновение коснулся моего. И под тонким, нежным шёлком я ощутил жёсткость и ледяное прикосновение металла.

Доспех.

Под этим произведением портновского искусства, под всей этой красотой и изяществом, на ней был скрыт тонкий, но прочный доспех. Кольчужная рубашка скорее всего, я не знал точно. Но она была там. Символ. Напоминание. Она шла не на брачное ложе, а на поле боя. И она была готова к нему.

Наши взгляды встретились. Всего на секунду. В её глазах я не увидел невесту. Я увидел союзника, который пришёл подписать военный пакт. В моих, я знал, она видит не мужа, а оружие, которое она только что получила в своё распоряжение. Мы обменялись едва заметными кивками. Сделка подтверждена, условия приняты.

Старый, седобородый священник, чьё лицо было похоже на печёное яблоко, вышел вперёд и воздел руки. Орган смолк, в наступившей звенящей тишине его дребезжащий голос прозвучал неуместно громко.

— Мы собрались здесь, пред ликом богов и людей, чтобы соединить священными узами брака два благородных сердца…

Я едва удержался от усмешки. Благородные сердца. Лицемерие. Чистое, дистиллированное, стопроцентное лицемерие. Он говорил о любви, а я чувствовал холод стали от её доспеха. Он говорил о верности, а я видел в толпе десятки тех, кто с радостью вонзит мне нож в спину. Он говорил о священном союзе, а мы с ней заключали контракт, скреплённый не чувствами, а необходимостью выжить.

Алтарь лицемерия. Лучшего названия для этого представления и не придумаешь. Святой отец, продолжайте! Шоу должно продолжаться!

Священник продолжал своё заунывное бормотание, и его слова, предназначенные для того, чтобы вселять трепет и радость, звучали в моих ушах злой, циничной насмешкой. Он говорил о божественном союзе двух душ, а я думал о политическом слиянии двух активов. Он распинался о вечной любви, а я чувствовал холод стали, чья цена, скорее всего, дороже шёлкового платья моей невесты, усеянное жемчугом и небольшими драгоценными камнями. Он вещал о верности до гроба, а я пересчитывал в уме врагов за своей спиной, которые с радостью бы отправили меня в этот гроб прямо сейчас. Каждое его слово было ложью, завёрнутой в позолоту ритуала.