Двадцать два несчастья. Книга 3 - А. Фонд - Страница 13

– Значит, нужно к другим специалистам ее сводить, – сказал я, – или пригласить платного врача на дом.

– Слышь, Серега, – с надеждой посмотрел на меня Брыжжак, и я сразу понял, что сейчас будет просить. – А может, ты сам ее глянешь сперва, а?

– Да как же я гляну? – удивился я. – Эдуард! Ну что ты такое говоришь?! Я же хирург, а не психиатр. А тебе ее специалисту показать надо.

– Но ты же в этой своей… как там ее… академии медицинской… все же предметы учил? – не унимался сосед, цепляясь за последнюю надежду. – Что, про дуриков не учил, что ли? Ты только глянь и все. Если надо к специалисту – скажешь, и я поведу, гадом буду. А вдруг не надо? Вдруг, как говорил тот врач, это у нее реально тоска и одиночество? Кто ж их, баб, поймет… Просто ты пойми, когда у меня с пацанами все наладится, я бы потом их мог у себя оставлять ночевать. А когда она злобствует и клянет всех, да еще и молитвы эти все время читает, куда я их приведу?

С одной стороны, он был прав. Мне ужасно не хотелось ничего такого делать, памятуя о том, как закончился прошлый визит к его матери. Но и отказывать человеку в такой пустяковой просьбе было неудобно. Да и морального права отвернуться от человека я, пожалуй, не имел. Но с другой… По всем правилам мне нельзя этого делать: я уже не лечащий врач, да и работать психиатром на дому мне никто не давал полномочий. Но Брыжжак смотрел так, будто держится за последнюю соломинку, а я был единственным человеком, кому он еще верил. И если уж я свалился в роль соседа-врача, то хотя бы попробую не навредить.

Поэтому сказал:

– Хорошо, Эдуард, я посмотрю.

Брыжжак радостно вскочил было со стула.

– Но только посмотрю, – остановил его я. – Если скажу, что надо к врачу, ты сразу же и без возражений поведешь ее к врачу. Договорились?

Брыжжак закивал, словно китайский болванчик, и выглядело это настолько устрашающе, что откуда-то со шторы под карнизом зашипел Валера.

– Тогда пошли, – сказал я, поднимаясь из-за стола.

– Погодь, я сейчас только чашку после себя помою, – спохватился сосед, и я невольно улыбнулся: домовитый он, однако, когда трезвый.

А вслух сказал:

– Не надо, оставь. Я сам посуду мою. С содой. Кальцинированной.

– Так «Фейри» же лучше, – удивился Брыжжак.

– А это уже как последнее средство, если ничего больше не помогает, – пожал плечами я. – Стараюсь минимально химию использовать. Откуда ты знаешь, смылось то «Фейри» полностью с чашки или там пара молекул этой химии осталась, и ты это потом пьешь вместе с чаем? Зачем лишний раз травить организм?

Брыжжак кивнул, соглашаясь, хотя по глазам было видно, что мыслями он уже совсем не тут.

Мы споро поднялись на следующий этаж, и Брыжжак отпер дверь ключом.

Вошли в квартиру. В лицо пахнуло ладаном, нафталином и тем неистребимым старческим духом, который поселяется в жилищах пожилых людей, за которыми давно не ухаживают: смесью застарелой пыли, несвежего белья и кисловатой затхлости. Ну и, конечно, сухой кожи – у стариков она постоянно шелушится, и очень важно питать ее увлажняющими кремами.

Интересно, сколько его матери лет? Судя по всему, раз Брыжжаку под тридцатку, то и мать его должна быть примерно возраста родителей моего теперешнего тела. Насколько я помнил, отцу Сереги было шестьдесят восемь лет, а мать чуть моложе. Значит, и матери Брыжжака где-то в диапазоне от шестидесяти до семидесяти.

Но ведь это прекрасный возраст! Если суметь удержать свое тело от совсем нехороших болячек, то самый приятный. Есть опыт, уже заработанные деньги и жилье. Дети выросли, внуки тоже уже не маленькие. И главное – пенсия и полная свобода. Живи да радуйся.

Для меня всегда были примером мои коллеги: академик Ломтадзе, Паша Иванеску, западные соавторы по научным исследованиям. В свои восемьдесят с лишним они путешествовали по миру, бегали марафоны и жили полной жизнью. Ломтадзе вообще в семьдесят пять женился на красотке и стал отцом, причем, поражаясь самому себе, даже сделал тест ДНК и убедился, что папаша именно он. И дело тут не столько в хорошей генетике, сколько в том, что людям умственного труда жить интересно всегда, а когда у существования есть смысл, то и тело обходят болячки. Не закон, но закономерность.

Вот и Серегины родители приноровились. Живут и радуются. Да, пенсии маленькие, да сын балбес. Но они и на дачу ездят, и своими увлечениями занимаются. Я в прошлый раз видел на журнальном столике открытую художественную книгу и стопочку газет с разгаданными кроссвордами, и вязание в корзиночке.

А мать Брыжжака ударилась в какую-то ересь. Еще бы шапочку из фольги надела для полного антуража! Нет, я вовсе не осуждаю людей, которые идут к Богу, Аллаху, Будде, Спящим богам или даже к самому Ктулху – это их выбор и духовная сторона жизни. И хорошо, когда человек находит поддержку и утешение в религии. Но здесь было явно не это.

Тут мысли мои прервали истошные завывания из комнаты – мать Брыжжака то ли молилась, то ли ругалась. Слов я не разобрал, но интонация не сулила ничего хорошего.

– Видишь?! – расстроенно махнул рукой сосед и тут же шикнул: – Да не разувайся ты! Здесь грязно!

– А чего ты не уберешься? – удивился я, оглядывая заляпанные плинтуса и серый от пыли линолеум.

– А толку? – вздохнул тот. – Тут сколько ни убирайся, один результат.

– Слушай, – прервал я жалобы Брыжжака, – а как твою мать зовут?

– Альфия Ильясовна. Она из кряшен, крещеных татар, – сказал он и добавил: – Я по отцу русский поляк, а по матери татарин.

– Понятно, – пробормотал я, не особо, впрочем, вслушиваясь в его слова.

Потому что навстречу нам вышла худющая женщина в черном одеянии и с иконкой в руках. Лицо изможденное, с запавшими глазами, скулы обтянуты пергаментной кожей.

– Изыди! – громко сказала она чуть дребезжащим старческим голосом.

– Прекращай, мать! – рявкнул на нее Брыжжак и густо покраснел, бросая искоса взгляды на меня. – Это Серега, сосед снизу. Он доктор. Посмотрит тебя.

– Именем священным и неизреченным, четверогласным, над вами властным, повелеваю: изыдите бесславно, лярвы, фавны, сирены, пенаты, инкубы, маны! Повинуясь слову, в бездну мрака злого от сосуда святого! Аминь!

Она размашисто перекрестилась и продолжила такой же торопливой скороговоркой:

– Экскорцизо те, иммундиссимэ спиритус, омнис инкурсио адверсарии, омнэ фантазма, омнис легио, ин номинэ домини ностри Йесу Христи эрадикарэ, эт эффугарэ аб хок плазматэ деи, ипсэ тиби импэрат! Амэн!

И с размаху треснула меня иконкой по башке.

Больно не было – иконка оказалась маленькой и легкой. Зато получилось обидно.

Брыжжак побагровел и хотел отобрать иконку, однако я мягко отстранил его рукой:

– Эдуард, ты после меня куда, говоришь, собирался?

– В магаз смотаться надо было, – растерянно пролепетал Брыжжак, тщетно пытаясь сохранить невозмутимый покер-фейс. – К Светке.

– Вот и иди, – велел я, – а мы тут с Альфией Ильясовной немножко побеседуем.

Брыжжак наконец-то врубился и моментально ретировался, обладая, видимо, искусством магической телепортации, не иначе.

И вот мы остались с его мамашкой одни.

Она крепко, до побелевших суставов на пальцах, прижимала к груди иконку и исподлобья смотрела на меня.

А я смотрел на нее. Ну же… давай, Система!

И то ли желание мое сработало, то ли бабка совсем плоха была, но что-то в моей голове щелкнуло, я ощутил слабость и сразу после этого увидел системное полупрозрачное окошко:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 78, АД 155/95, ЧДД 17.

Обнаружены аномалии:

– Легкое когнитивное расстройство (начальная стадия).

– Артериальная гипертензия (II степень).

– Признаки хронической церебральной гипоперфузии.

– Тревожно-депрессивный синдром.

Факторы риска (по данным наблюдения):

– пожилой возраст,

– длительная десоциализация,