И пришел слон (СИ) - Криптонов Василий - Страница 8

— Прекрасно сказано. Каков следующий ход?

Ходы я делал весело и незамысловато, получая удовольствие от игры и на раз просчитывая планы противника. Примчался с утра пораньше на службу к Феликсу Архиповичу, где, захлёбываясь от перевозбуждения, рассказал, как вывелся на чистую воду Лаврентий и как вызвал меня на дуэль, которая состоится не далее как завтра в девять вечера на пустыре, где сгорел постоялый двор.

Феликс Архипович от счастья едва не взвизгнул. Поторопившись меня спровадить, он немедленно приказал запрячь коней и рванул в полицию, где описал ситуацию. Трое агентов к девяти вечера отправились по указанным координатам. Феликс Архипович, жаждущий позлорадствовать, поехал за ними. Он полагал стать свидетелем того, как нас обоих — меня и Лаврентия — заберут за дуэль, с историей будет покончено, а он выйдет худо-бедно в ноль. Останется лишь аккуратно реабилитироваться, восстановить репутацию, свою и академии.

Только вот дуэль была назначена не на девять вечера, а на пять. Когда вся королевская конница прибыла на пепелище, они обнаружили там пустоту и призывно открытую крышку погреба. Двое агентов спустились вниз, один остался наверху. Через минуту первые два вернулись, но вели себя неадекватно. Орали матом и устроили пальбу.

Выстрелов испугались кони Феликса Архиповича и помчали в лес. Лес рос довольно густо, коляску буквально размазало по деревьям. Сам Феликс Архипович отделался лёгким испугом и такими жё лёгкими ушибами. Ну, ещё в грязи уделался. Когда же он в таком виде вышел из леса, его встретили трое благожелательных репортёров местной газеты, одного из которых звали Иннокентием, но о нём значительно позже. По возвращении в город Феликса Архиповича ждало обвинение в ложном сообщении о дуэли.

Что же происходило в пять часов вечера? К пяти часам независимо друг от друга к пепелищу прибыли мы с Серебряковым и Лаврентий с каким-то зашуганным, боящимся собственной тени секундантом. Секундант этот сразу начал мямлить о примирении, но делал это до такой степени невнятно, что на него не обратил внимания даже жаждущий примирения Лаврентий.

— Переоденьтесь, — сказал я Лаврентию и протянул ему свёрток.

— Что это⁈

— Это одежда, которая затруднит опознание. Видите, на мне такая же. Можете поверх костюма натянуть.

На мне была тюремная роба. Такую же, дрожа от ужаса, натянул Лаврентий.

— Прошу за мной, — сказал я и надел здоровенную маску крокодила.

— З-зачем это? — испугался Лаврентий.

— Что именно?

— Маска.

— Какая маска?

Глядя в холодные крокодильи глаза, Лаврентий увидел свою смерть и судорожно сглотнул.

В гробовом молчании мы спустились в погреб. Я поставил на пол несколько бутылок и указал на них Лаврентию.

— Давайте.

— Что?

— Наложите этот свой «Кабачок». Нас могут попытаться остановить. В наших интересах сделать всё, чтобы дуэль прошла гладко. Прошу вас, Лаврентий Михайлович, вам же не привыкать.

— Я не хочу!

— Похоже, наши опасения оправдались, — сказал Серебряков и надел маску обезьяны.

Лаврентий понял, что общается с вооружёнными сумасшедшими. Один из которых — ментальный маг, куда более сильный, чем он. Спорить с нами было опасно, и он заговорил бутылки.

— Превосходно, — кивнул я. — Идёмте дальше.

Я открыл потайную дверь и вежливо предложил пройти вперёд Лаврентию и его трясущемуся секунданту. Сняв маску, отдал её Вадиму Игоревичу и замкнул шествие.

В конце ребята поднялись наверх, открыли крышку потайного люка и вылезли во двор острога.

— Стоять! — послышалось сверху. — Руки вверх! Ни с места!

Я улыбнулся и медленно пошёл обратно.

Выбравшись из погреба, мы с Вадимом Игоревичем сожгли маски и робу и поехали в соседний город. Добрались к утру, порядком утомив лошадей, и чудно провели выходные в невзрачной гостинице, где пили лимонад и отрабатывали на захваченной с собой доске коневой эндшпиль, периодически обыгрывая других постояльцев.

— Всё-таки насчёт масок я не понял, — сказал Серебряков, уловив, наконец, важный принцип: не ставить короля с важными фигурами или пешками на поля одного цвета. — К чему это было?

— А вот погодите, — улыбнулся я. — Маски ещё сыграют.

И маски действительно сыграли.

Пока Феликс Архипович пытался отгавкаться от ложных обвинений, пока Фёдор Игнатьевич невозмутимо объяснял господину Жидкому, что я на выходные поехал с авторитетным другом в соседний город и знать не знаю ни о каких дуэлях, в остроге происходило веселье.

Лаврентия, как одетого в надлежащую робу, немедленно кинули в барак. Обитатели барака, обнаружив легко и моментально, что к ним залетела птичка иного полёта, первым делом раздели «господинчика» — то есть, забрали сокрытый под робой костюм его, — поделили деньги, а потом принялись пинать его на интерес.

Тем временем секундант Лаврентия, который был одет неподобающим образом, вызвал у охраны множество вопросов. Ответить он на них не мог. Мямлил что-то про крокодила, обезьяну, а потом и вовсе отключился, да так, что охранники подумали, что он умер и начали копать яму за бараком.

Пока они копали, Лаврентий вспомнил, что он — маг и при помощи ментального воздействия заставил сокамерников драться друг с другом. В остроге, разумеется, стоял хитрый прибор, фиксирующий магию, ибо никакой магии в остроге не полагалось от слова совершенно. Прибор зазвенел, проснулся некий местный смотрящий маг и побежал разбираться. Для начала он обнаружил роющих яму охранников и неизвестное тело. Наорав на всех участников событий, он привёл тело в чувства и начал задавать вопросы. Тело требовало спасти Лаврентия.

Прошло больше суток, прежде чем Лаврентий и его друг оказались в полицейском участке Белодолска и начали давать показания. В показаниях фигурировали дуэльные пистолеты и маски. Полицейские недоуменно переглядывались. На беду ещё ребята путались: один утверждал, что маска обезьяны была у Серебрякова, другой — что у меня. Тут подоспел анализ бутылок, сведших с ума агентов в девять вечера, и оказалось, что заговаривал их Лаврентий.

В деле активно фигурировал прокурор по фамилии Жидкий. Но как он ни извивался, как ни старался, прозаичная полицейская логика его задавила. С точки зрения этой логики, Лаврентий совершил неоспоримое преступление, оказав ментальное воздействие на сотрудников правопорядка. А учитывая его дальнейшее неадекватное поведение с проникновением на территорию острога и странный бред насчёт масок, следует вовсе обратиться к характерному доктору.

Поговорив с обоими ребятами, доктор пришёл к неутешительному заключению: психика их действительно тяжко пострадала. Обоих к понедельнику определили в то самое заведение, откуда не так давно выписался господин Барышников. А тут и мы с Серебряковым вернулись, весьма довольные продуктивным уик-эндом.

Когда ближе к вечеру ко мне в кабинет впёрся Феликс Архипович, выглядел он уже не так парадно, как раньше. Всхуднул, взбледнул, лицо было покрыто многочисленными царапинами и синяками.

— Я вам этого так не оставлю, — прошипел он, нервно стуча тростью по полу.

— Чего именно? — лениво спросил я.

— Вы! Почему вы не уволены⁈

— Не вижу в том ни малейшего интереса.

— Но оргия! Статья!

— Хм. А эта статья — она сейчас здесь, с нами? В этом кабинете? Вы её видите?

— Я… Я никогда не возьму вас на службу!

— Да и я вас тоже. И не просите даже, и не умоляйте. Не нужны мне работники, штат укомплектован дальше некуда.

С диким рыком господин ректор вырвался из моего кабинета. Я же улыбнулся и закинул ноги на стол.

— «Кабачок» он мне принёс. Нужны мне его кабачки! Нашёл олуха.

А за окном шёл снег. Уже по-настоящему, без дураков, являя Белодолску серьёзность намерения лечь и никуда более не уходить до особого распоряжения весны. Наступала зима. Первая моя зима в этом мире. Скоро будет первый Новый год, первое Рождество. Надо бы подарками какими-то озаботиться, что ли. Серебрякову хорошо — он, как и обещал, уехал в дальние края, пообещав вернуться как-нибудь, однажды, и уж никак не позже означенного срока. Куда уехал — не сказал, намекнул туманно, что к горизонту, да и всё на том.