Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич - Страница 38

— Простите, Николай, — с сожалением сказал я. — Но я не тот, за кого вы меня приняли. Но, честное слово, вы мне очень помогли с информацией.

— Слушайте, Алексей. Вы говорили, что тот человек в вагончике обещал вас найти. Так может… Может, это объявление адресовано вам?

Я молча пожал плечами.

— А вы съездите. Может быть, получите ещё много ответов, которых нет у меня.

— Обязательно съезжу, — сказал я.

Мы поговорили ещё полчаса. Но расстроенный Николай очень быстро начал сдуваться, утратил внимательность и часто отвечал на мои вопросы немного невпопад. Я не стал больше его мучить, ещё раз поблагодарил и оставил наедине со своей печалью.

Я и сам довольно сильно устал. Решил, что съезжу в Лазарево завтра и проверю версию Николая. Вдруг и правда Илья таким образом обращался ко мне? Только почему таким сложным способом? Найти меня не составляло проблемы. Впрочем, так он мог проверять, готов ли я до сих пор к своему новому амплуа, не остыл ли за двенадцать лет, продолжаю ли копать и интересоваться загадками, которые он задал мне в моей юности. Наверняка у меня был выбор — остаться участковым или стать прерывателем. И этот выбор надлежало сделать мне без какого-либо нажима со стороны. Ведь даже его физическое присутствие рядом со мной могло бы стать необязательным аргументом в пользу второго. Я не знал, в чём именно дело и почему так. Но принял это как единственную сейчас данность и потому не сомневался, что в вакансии стрелочника, как и раньше, я заинтересован.

Глава девятая

Всё повторилось 21 июля 1995 года. В мой день рожденья.

Я, как вчера и планировал, с утра пораньше отправился в Лазарево, последовав совету Козырева насчёт стрелочного поста. Я больше не сомневался в том, что он прав и что объявление в «Перволучинском вестнике» предназначалось исключительно для меня.

По дороге туда меня отвлекла группа людей, которая ходила по полю с металлоискателями в руках. Я вспомнил, что именно сегодня у них должен случиться конфликт с пастухом Валерой, и решил задержаться, чтобы помешать этому сбыться. Моя служебная форма нисколько ушлых мужиков не смутила. Я быстро сообразил, что необходимо сразу же выкатывать тяжёлую артиллерию и не вступать в споры. Роль этой артиллерии сыграли имена и фамилии, застрявшие в моей голове — фамилии всех, кто в данный момент находился в поле. Мои столь глубокие познания возымели на мужиков действие — они быстро смотали манатки и сели в свой внедорожник. Избиение несчастного пастуха отменялось.

Пока я препирался с копателями, небо заволокла сизо-чёрная туча, задул сильный ветер и разразилась самая настоящая буря. Около часа я просидел в «уазике», за окном которого невозможно было рассмотреть ничего, кроме бурлящих и пенящихся, точно в автомойке, потоков воды. Когда дворники более-менее смогли справляться с дождём, я попытался продолжить путь. Но это оказалось невозможным — дорогу развезло так, что я был похож на фигуриста, впервые вставшего на коньки. Что-то не давало мне добраться до цели. Ну и ладно, подумал я, ждал столько лет, подожду и ещё один день. Кое-как развернулся и поехал назад, безнадёжно сев на брюхо в ближайшей же колее.

А дальше началось самое настоящее дежавю, лишь с незначительными вариациями на знакомую тему.

Мой «уазик», благополучно вызволенный из колеи…

Леонид, укутанный в плащ-палатку…

— Давай, лейтенант, я тебя уж до самых Подков дотащу. Не доедешь своим ходом. Точно тебе говорю.

Молния, ударившая в землю метрах в двадцати от нас с Леонидом…

16:08 на моих наручных часах…

Судорожные движения секундной стрелки, только в этот раз не в обратную сторону, а вперёд: 36, 39, 40, 41…

Потом мы сидим в кабине трактора. Леонид откидывает капюшон. С лысой головы на лоб скатываются две крупные капли. Он смахивает их ладонью, достаёт из портсигара папиросу, стучит мундштуком по жестяному дну, дует, плющит его гармошкой и чиркает бензиновой зажигалкой. Делает две глубокие затяжки, смотрит на меня и говорит:

— Сестра у меня есть. Люська. Может, и знаешь.

— Ещё бы, — уверенно киваю я.

— Ну вот скажи мне, лейтенант, неужели все бабы такие дуры? Нашла себе как-то хахаля, замуж выскочила, а тот, мало того что бил её за здорово живёшь, так ещё и зэком беглым оказался. А ты меня знаешь — так-то я и мухи ведь не обижу, но коли вывести из себя, то и до греха недолго. Пришибить уж хотел козла этого. Да бог отвёл. Вычислили его, арестовали и вернули на зону. Как бы и дышать стало легче. А эта дура взяла да и за ним попёрлась. Люблю, грит. Жизнь без него не жизнь, грит. Ну как так-то? Совсем себя баба не уважает. А я ей прямо сказал — хочешь собакой подле своего урки, то и забудь дорогу домой. Не сестра ты мне больше, и видеть я тебя не хочу. Дом, говорю, продам твой, деньги тебе вышлю — а дальше живи как хочешь. А коли появишься со своим, то не жить ему. Ей богу, лейтенант. Убью. Прямо тебе признаюсь — не срать саранче на моём поле.

Чем больше распалялся в своём негодовании Леонид, тем дальше отдалялся от меня его голос. Я будто растворялся в пространстве, таял, стелился по мокрому полю, сливаясь с парными клубами сохнущей на выглянувшем из-за туч солнце земли. Видимо, думал я, не всё можно изменить в человечьей судьбе. Не у всех получается. Вот и Люська полетела, как мотылёк, навстречу своей боли. Может быть, существует просто судьба, которую есть возможность поправить, а бывает, что вместо судьбы — то, что называется роком. И его уже не отвратишь, не сдвинешь с пути и не обойдёшь стороной. Вот и я тоже… Изменяя судьбы других, что я смог изменить в своей? Всё те же Подковы. Всё то же ожидание, что вот-вот я чего-то найду. Чего-то потерянное однажды беспричинно и безвозвратно. Грешно было, конечно, жаловаться на свою жизнь. Ведь в прошлой реальности всё было куда хуже. Но тогда я горел, пытаясь отыскать правду. А теперь трепещу, как жёлтый лист на ветру. Время проходит сквозь меня, оставляя в трещинах обрывки воспоминаний. Две реальности смешались уже настолько, что я с трудом различаю, в какой из этих реальностей настоящий я. Тот, что оставил Марину наедине с кровельщиком, или тот, которого она поцеловала возле калитки своего дома? Теперь о́кна его были заколочены, а на заборе висел транспарант с надписью «продаётся» и с номером телефона. На днях я даже позвонил по этому номеру и поговорил ни о чём с агентом по недвижимости. Марина давно забрала свою маму в город, и я ни разу после нашей последней встречи в карьере её не видел…

— Вот это и развезло, — присвистнув, говорит Леонид. — Погнали, лейтенант. Без меня тебе точно отсюда не выбраться.

И мы едем. Впереди тарахтит трактор. Меня швыряет из стороны в сторону и подбрасывает на кочках. Из-под гусениц вылетают ошмётки глины и шлёпаются о лобовое стекло, медленно оседая вниз. Совсем скоро я уже ничего не смогу видеть…

До Подков мы всё-таки добрались. Я отцепил «уазик» возле гаража, поблагодарил Лёню и зашёл в дом.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас сбросить промокшую насквозь форму, затопить баньку и побаловать себя бокалом-другим вина, приобретённым мною ещё неделю назад. Не по поводу своего дня рожденья, а в честь события, о котором я узнал из недавней открытки, пришедшей от Игоря: у них с Ленкой родился мальчик, которого они назвали Алексеем. Вместо «солёного морского привета» в этот раз Лена передавала мне поцелуй. Теперь можно. Видимо, с рождением сына она окончательно стряхнула с себя пепел былых чувств.

До костей пропа́рив себя в бане, чуть посвежевшим я вернулся в дом, поговорил по телефону с мамой, не забывшей поздравить меня с двадцатисемилетием, достал из минибара бокал и откупорил пузатую бутылку, когда вдруг в дверь позвонили.

Сердце моё, будто почувствовав что-то, на секунду замерло, вздрогнуло и быстро заколотилось в груди. Смутные догадки уже теснились в душе, суетились, как малые дети, долго ждавшие желанного гостя.