Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич - Страница 25

Я быстренько надел носки и трико и поспешил на кухню.

Из-за закрытой двери ещё сильнее тянуло запахом пирогов. Я осторожно покрутил ручку и тихо вошёл на кухню.

Мама стояла возле раковины и мыла от налипшего теста отполированную за долгие годы стряпни доску. Рядом лежала скалка, такая же тёмно-жёлтая от въевшегося в неё масла. Окно было настежь раскрыто, но от плиты всё равно пыхало жаром. Прямо перед окнами порхали стрижи, перекрикивая шум воды и работающей газовой колонки.

Я тихонечко подошёл к маме со спины и обнял её, прижавшись всем своим щуплым телом. Господи! Живая. Мама. В синем в белый горошек платье и в розовом цветастом фартуке. На голове — белая косынка. Такой я её всё ещё мог вспомнить. Колдующей у плиты или перебирающей крупинку за крупинкой пшено.

Мама чуть вздрогнула.

— Алёшка! — воскликнула она и обернулась. — Как напугал-то, чертёнок. Ну ты что крадёшься-то? И чего вскочил спозаранку?

— Мама, — протяжно проговорил я и поцеловал её в щёку.

— Да что с тобой? — улыбнулась она. — Что за нежности такие? Раньше тогда вставал бы, когда тесто делала. Помнишь, маленьким-то ты любил танки лепить?

— Танки?

— Не помнишь? В пять утра вместе со мной вставал и лепил из теста всякое. Особенно любил танки.

— Что-то припоминаю, — сказал я, хотя совсем ничего из подобного не помнил.

Я просто стоял и любовался мамой. Пусть бы она говорила чего угодно — я бы соглашался со всем.

Последний год её жизни стал испытанием и для неё, и для меня. Рак поджелудочной. Четвёртая стадия. Она не жаловалась до самых последних дней, когда уже помочь ей ничем было нельзя. Я, конечно, замечал, что она сильно сдала. Стала реже готовить, часто вставала по ночам в туалет, быстро уставала днём, даже если никаких особенных нагрузок не выпадало. Я полагал, что именно так надвигается на человека старость. Да и всё моё время уходило тогда на учёбу — некогда было подумать о чём-то другом, а дома я жил только во время зимних и летних каникул. Даже когда лежала она после бесполезной операции в онкологии, и тогда она умудрялась не упоминать о своей болезни. Я-то, наивный, почти верил, что о приговоре своём она не догадывается, тем более что в выписке лечащий врач накарябал что-то совсем нечитаемое для нормального человека. Я боялся озвучить ей этот прогноз. А она, прекрасно понимая что к чему, боялась сказать об этом мне, думая, что я тоже толком не знаю правды. Ведь некоторые из тех, с кем она лежала в палате, выкарабкивались. Никто из приговорённых не хотел верить в свой скорый конец. Они обменивались адресами и телефонами, убеждённые в том, что обязательно когда-нибудь свяжутся друг с другом.

Так и умерла она, не сказав о своей болезни ни слова. Сгорела за три дня, хотя за день до того, как впасть в беспамятство, пожарила для меня картошки. До сих пор это было самое вкусное из того, что я ел за последние много лет. Воспоминания этих трёх дней исказили образ мамы. И сейчас я видел её такой, какой уже давно не мог представить даже во сне — с улыбкой на светлом лице, со светящимися глазами.

— А где папа? — спросил я, выпустив её из объятий.

— По магазинам ушёл. А потом к Николаю. Закупаться надо. Вечером снова на вахту.

— На карьер?

— Ну а куда же? На карьер. Будешь кушать? Горячий ещё.

— Буду, — сказал я и взял из рук мамы большущий пирог с румяными завитушками на полукруглом краю.

Она налила мне чаю в бокал и поставила на стол. И я набросился на угощение, как ненормальный. Вкус оказался настолько ярким, что я никак не мог насытиться им, угомонив пирог за недолгие три минуты.

Вообще всё вокруг я воспринимал острее и чётче, чем раньше: цвета, формы, звуки, смыслы услышанных слов, прикосновения, ароматы. Неужели настолько притупились к двадцати семи годам мои чувства? Или это просто воздействие моего перехода из настоящего в прошлое? Я не мог понять этого однозначно. Я просто наслаждался тем, что со мной происходило. Смесь восторга и тревоги распирала мою душу. Восторга от возвращения в тот день, когда ещё все были живы и счастливы, и тревоги оттого, что мне во что бы то ни стало нужно сегодня же устранить надвигавшуюся угрозу.

— Алёш, ну куда ты торопишься-то? Прожёвывай, а то желудок испортишь. Тебя прям как будто год не кормили.

— Не поверишь, мам, — сказал я, — но я сто лет так вкусно не ел.

— Прямо уж сто.

— Да. Мам. Слушай.

— Что?

— А какое сегодня число?

— С утра было восемнадцатое.

— А месяц?

— Будешь ещё? — мама вынула из духовки новую порцию пирогов.

— Буду, — уверенно кивнул я.

— Ты меня удивляешь, — мама внимательно посмотрела на меня. — У тебя всё хорошо?

— Да. Лучше, чем когда-либо. Как же я вас всех люблю, ты даже не представляешь.

— Ох, Алёшка. Поди, Ленка голову вскружила, вот ты и шебутной такой. Смотри, сильно-то не расслабляйся. Девчонка-то она хорошая, умненькая, но себе на уме.

— Ленка, — проговорил я вслух имя своей девушки, и по всему телу моему пробежала сладкая волна неги. — Точно.

— Что точно? Вскружила?

— Ну мам. Причём тут Лена? Ты мне всё-таки скажи, какой нынче месяц.

— Алёш, обернись и посмотри на календарь, если уж от любви совсем тебе ум затмило.

Я обернулся. На стене висел толстый отрывной календарь, на котором значилась дата 18 июня 1983 года. Суббота. Да это же тот самый день, когда всё и должно случиться в Подковах!

— А папа когда вернётся? — спросил я.

— Он только недавно ушёл. Часа три ещё по магазинам с Николаем проходят. А что?

— Поговорить мне с ним надо. Непременно.

— Ого, — удивилась мама. — Ты прямо сама серьёзность. О чём разговор? Или это мужское?

— Пока не могу сказать, мам. Извини.

— Да ничего, — мама подошла, погладила меня по голове и поцеловала в макушку. — Я понимаю. Совсем ты у меня взрослый стал. Ветер, конечно, в голове. Любовь-морковь. Но ты со всем справишься, сынок. Ты у меня умный и ответственный мальчик.

Это были самые приятные слова, которые я слышал в свой адрес за последние несколько лет. Раньше, после того, как не стало мамы, поддержать меня мог только Миронов. Да… Найти бы его сейчас в участке и поговорить. Обязательно надо поговорить. А пока мне нужен отец. Надо каким-то образом отговорить его ехать сегодня вечером вместе с остальными в Глыбы. У меня появился шанс всё изменить. Шанс, о котором долгое время я мог только мечтать.

И в эту минуту в дверь позвонили.

— Откроешь? — спросила мама. — Это по твою душу наверно.

— Открою, — сказал я. — Спасибо за пироги.

— На здоровье, — улыбнулась мама.

В коридоре я сразу же наткнулся на спортивный велосипед, подаренный мне отцом. Не смог пройти мимо, чтобы не погладить его холодную раму, блестевшую от падавших на неё лучей солнца из окна в комнате.

Кто-то нетерпеливо второй раз нажал на кнопку звонка.

Я открыл дверь. На пороге стоял Игорь.

Глава вторая

Когда я оделся и мы с Игорем спустились с третьего этажа на улицу, в голове у меня всё окончательно встало на свои места. Я целиком помнил своё прошлое и в той реальности, где я умер, и в этой, где теперь объявился. Я помнил и то, зачем Игорь зашёл за мной сегодня так рано — ещё вчера мы собирались к его бабушке, чтобы починить сломавшуюся калитку. Вместе с этой двойственной памятью похожим образом уместились во мне и противоречивые чувства — с одной стороны, встреча с Игорем казалась самой обыкновенной, как и те, что случались почти каждый день до этого; а с другой, я испытывал безумную радость оттого, что увидел его живым. Слишком долго я переживал по поводу его смерти. Мне хотелось его обнять так же, как маму, и сказать как сильно я его люблю. Но он бы этого, наверно, не понял. В отличие от нас с Ленкой, Игорь обострённо чувствовал свою взрослость, даже усы не брил, вводя в заблуждение тех, кто не догадывался, что ему всего лишь шестнадцать.

Пока мы добирались до окраин Перволучинска, Игорь всё время что-то болтал, но я не вдумывался в его слова, я просто слушал, будто музыку, его голос и улыбался.