Коста I (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой" - Страница 13

* * *

В заброшенный театр вошел мальчишка лет двенадцати. Вместо того чтобы, как многие его сверстники, либо учиться в школе, либо работать на мануфактуре (или, может, убираться в пабе, разносить газеты, мыть посуду в тавернах и еще многое из того, чем могли добыть пару назов не достигшие пятнадцатилетнего возраста подростки), он выбрал общество Шепелявого. Не сказать, что Павел, как звали мальчика, сделал выбор осознанно. Нет, просто он родился в Гардене. С детства не знал родителей, да и вообще был благодарен Святым Небесам за то, что дожил до своих лет.

Может, через несколько сезонов он дослужится от простого посыльного до, возможно, щипача — мелкого карманника. Недаром же Павел по прозвищу Блинчик (проклятые желтые волосы) постоянно тренировал ловкость рук и пальцев. Конечно, до Арана или даже Проныры ему было еще далеко, но все же…

Кстати, о Проныре.

— Коста! — заходя в зал, где жили подопечные почившего старика Тита, окликнул мальчишка.

— Я здесь, Блинчик, — прозвучало со стороны циновки, занавешивающей один из многочисленных проходов старого здания.

Ворча себе что-то под нос, Павел вышел в ободранный коридор, где вместо пола порой зияли провалы вплоть до холодной земли. Зазеваешься — и либо ботинок порвешь, либо, того хуже, ногу подвернешь.

Коста обнаружился как и всегда среди бессмысленного и бесполезного барахла, которым разве что зимой печку растапливать или под одежду напихивать, чтобы согреваться. Иными словами — Проныра, как и всегда, сидел в окружении книг. Никто в банде Шепелявого, включая самого хозяина двух улиц Гардена, не понимал пристрастие Косты к книгам. Многие подозревали, что тот и вовсе был бастардом Тита — старик тоже, по рассказам, некогда отказывался даже в самые голодные годы расстаться со своим сокровищем.

— Поделишься? — Блинчик протянул руку, указывая на тлеющую матросскую папироску в руке Косты.

— Ага, Блинчик, я ведь настолько поклонник благотворительности, что с самого утра мечтал о том, как поделюсь с тобой папироской.

— Мог просто сказать «нет», — фыркнул Блинчик.

— Да, но тогда бы ты не оценил всю абсурдность своего предложения.

— Абсерность? — переспросил Павел, уточняя незнакомое ему слово.

— Ну, так тоже, в принципе, можно, — улыбнулся зеленоглазый парень.

Блинчику нравились, разумеется, девочки, но даже ему казалось, что Косту в детстве поцеловал один из Богов Святых Небес. Тот выглядел так, что некоторые женщины в его присутствии начинали сбиваться с мысли и говорили с запинками. Павел неоднократно становился свидетелем подобного зрелища в «Шуршащем Подоле».

Достаточно высокий, чтобы выделяться из толпы, широкоплечий — пусть и не настолько, как Гадар, — а еще с длинными вьющимися волосами, зелеными глазами и улыбкой с полным набором зубов. С высокими, четко очерченными скулами и густыми черными бровями Коста выглядел так, будто все детство провел не на помойках Гардена, а в дворянском поместье.

Во внешности одного из воров Шепелявого примечалось только одно «но». То, из-за которого с Костой редко кто-то соглашался вместе отправиться на дело.

Его руки, от костяшек кулака вплоть до самых плеч, пестрели множеством черных узоров, складывающихся в рисунки татуировок.

— Вот зачем они тебе? — вздохнул Блинчик, усаживаясь на пол. — Это же самая очевидная примета для стражей.

Коста зажал папироску зубами и провел пальцами по татуировкам. Ходили слухи, что он нанес их себе сам, но никто в Гардене в подобное не верил. Проныра, конечно, был странным парнем, но чтобы к книгам добавилось еще и рисование… Нет, если бы Коста предпочитал общество мужчин, то подобное еще можно было бы как-то объяснить, но среди уличной шпаны ходили легенды о любовных похождениях Проныры.

Причем их рассказывали едва ли не азартнее, чем слухи про его самые сумасшедшие кражи.

— Может, это мой способ привлечь внимание, которое я недополучил в детстве из-за родителей. Психологический трюк самообмана, в результате которого я все время ищу ту точку, где буду выделяться из толпы. Иными словами — выпендриваюсь.

Блинчик, хлопая ресницами, пытался понять хотя бы что-то из услышанного.

— Чего? — только и смог выдавить Павел.

— Говорю, — выдохнул Коста и стряхнул пепел в деревянную чарку. — Ношу их потому, что могу.

— А-а-а, — протянул Блинчик, делая вид, что ответ прозвучал убедительно, и, помолчав немного, задал главный вопрос. — У нас на эту ночь все в силе, Проныра?

Коста прищурился, превращая глаза в две зеленые кошачьи щелки.

— А есть причины для отмены?

— Нет, — тут же выпалил Блинчик.

— Тогда пойдем, подождешь меня в «Подоле». И, напоминаю, что я…

— Никому не помогаешь, — перебил Блинчик. — И раз уж Шепелявый настоял на том, чтобы я стоял на стреме, то если меня спалят стражи, ты сделаешь ноги, а меня оставишь на милость закона. Прозябать в карцере, а затем долбить камень в шахте.

— Именно, — кивнул Коста. — Хорошо, что ты не забыл.

— Такое, Проныра, трудно забыть. А тебя самого совесть потом мучить не будет?

— Блинчик.

— Что?

— Поверь мне, знание о том, что моя задница в тепле и безопасности, а твоя, возможно, превращается в предмет интереса каторжников, станет просто очередной веселой байкой в моем арсенале.

Павел показал Косте жест матросов, обозначающий предложение половой связи, не одобряемой церковью Богов Святых Небес.

Проныра в ответ только рассмеялся.

— Ты псих, Коста.

— Сомнительное заявление.

— Сомнительное заявление? — скривился Блинчик. — Только псих мог выкрасть у юной герцогини морскую свинку!

— Ой, Блинчик, иди ты на х…

Несколько часов спустя

— И ты не будешь скучать?

Коста, подперев щеку кулаком, качал ногами над козырьком старого театра. Перед ним с Араном, сидевшим рядом, раскинулась узкая темная улочка, уходящая под холм, где среди тусклых огней деревянных хижин и редких стройных домов с каменным остовом пили и гуляли моряки. Прибывшие в Кагиллур со всех уголков света, они разговаривали на десятках диалектов и языков, но все же умудрялись друг друга понимать. Дешевый ром и чуть скисший сидр — лучшие переводчики.

— Не знаю, брат, — честно признался Коста и, снимая с запястья эластичную нить, стянул растрепанные волосы. — А ты?

Он посмотрел на человека, сперва ставшего ему лучшим другом, а затем и братом. Точно так же, как за прошедшие годы ему стал братом и Гадар, а Роза и Мара — сестрами. Что же до Тита и Траны, то… Коста старался не вспоминать о плохом.

— Ну, я все же возвращаюсь на родину, Проныра, — сидевший рядом юноша меньшей комплекции, чем Коста, со смуглой, почти бронзовой кожей, проколотыми ушами и заплатанным цилиндром, с которым не расставался ни на миг, запалил огниво над трубкой. — В отличие от тебя и остальных.

— Ты столько нам рассказывал про Республиканский Континент, что, боюсь, для нас там уже не осталось ничего нового, — Коста наклонил и прислонил папироску к искрам.

В Гардене курить начинали с того момента, когда на карман падал первый наз. Табак мало того что успокаивал сердце, так еще и, самое важное, унимал голод. А когда ты не знаешь, когда в следующий раз получится поесть, то дешевые папироски, которые продавали по весу прибывшие с похода моряки, — лучшее решение вопроса урчащего живота.

— Думаешь, Шепелявый догадывается, что мы собираемся сбежать? — Аран, обычно главный задира и самый безбашенный человек, которого только знал в своей жизни Коста, в данный момент выглядел не особо-то и бойким.

— Если бы догадывался, то не отправил бы к нам Блинчика, — пожал плечами Коста. — И я все проверил заранее, Аран. Это не подстава. Склад фабрики на Тупиковой действительно на прошлой неделе принял мирианский груз.