Коста I (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой" - Страница 10

Коста помотал головой.

Нельзя, нельзя убеждать себя в том, чего нет на самом деле. Ему надо скрыться. Надо спрятаться. А для этого, как кот в саду, он должен оказаться неприметнее всех.

Вот только…

— Можно… можно я буду иногда приходить к тебе? — неуверенно, с паузами и запинками спросил Коста.

Трана улыбнулась и опустилась перед ним на корточки.

— Конечно, глупый ты сорванец, — она пригладила его взъерошенные волосы. — Мы будем часто видеться.

— Честно?

— Ну разумеется! А еще, пожалуйста, как будешь в доме Тита, то передай привет моему брату.

— Твой брат тоже живет у этого старика? — удивился мальчик.

Трана кивнула.

— Его зовут Аран. Он на пару лет старше тебя. Надеюсь, что вы подружитесь… а теперь беги. Старик Тит не любит ждать, — она нежно поцеловала его в лоб.

Впервые в жизни Косту целовал кто-то, кроме мамы. Странное чувство. Словно искорка из очага обожгла. Только не больно ужалила, а как-то… приятно. Совсем иначе, чем когда так делала матушка.

— Хорошо, тогда до встречи, Трана! — Коста отбежал, замахал рукой и, протиснувшись сквозь толпу, оказался на пороге паба.

На небе сгустились черные, мрачные тучи. Они чем-то напоминали старика Тита. Такие же хмурые, неприветливые и хромые. Двигались по небу, сталкиваясь плечами друг с другом, лишь чудом не сваливаясь на головы прохожим.

А их — прохожих — на тесной улице было не счесть. И все какие-то… неопрятные. Заляпанные. В потрепанной одежде, с бутылками в руках. Они шлепали ногами по вязкой земле, вздыбившейся сквозь разбитую брусчатку. Смахивали с ботинок целые куски грязи, смеясь беззубыми, желтыми улыбками и таким же хрустящим, лающим смехом.

А может, это и взаправду лаяли собаки. Где-то там, во тьме, лишь изредка прореженной вовсе не фонарями, а стеснительными огнями из окон домов. Порой блохастые жалобно скулили, но все чаще рычали и грозно дрались где-то за скудную еду, которую находили среди луж и раскатанной колесами и разнесенной на подошвах черной земли.

Шел дождь. Он хлесткими пощечинами бил по лицу, царапая кожу острыми ледяными иголками. Как если с разбегу прыгнуть лицом в слегка подтаявший сугроб по ранней весне. Холодно и колюче. У Косты не имелось ни его самодельного зонтика, который он смастерил из обрывков свиной кожи и старой метлы, ни плаща-дождевика, который в прошлом году откуда-то взялся у его матушки. Причем строго по размерам Косты.

Перед внутренним взором мальчика опять всплыл образ смеющейся матушки. В груди, глубоко внутри, снова закололо.

Нет. Он не струсит какого-то дождя и совсем не страшной, да-да, совсем не жуткой, леденящей душу, шумной, грязной улицы. Коста уже было шагнул вперед, прямо под ливень, как его схватили за шиворот.

— Ты уверен, что не дурак? — несмотря на грубые слова, голос старика Тита звучал по-прежнему мягко.

Тот крутил в пальцах кусочек белой бумаги, в которую убирал что-то, похожее на высушенные листья чая прямиком из Мириана.

— А, к Пылающей Бездне, все равно ведь потухнет, — махнул рукой старик, убрал странный сверток во внутренний карман своего изношенного плаща и… прижал Косту к ноге, попутно запахнув полой все того же плаща.

В нос тут же ударил запах нестираной одежды и старой кожи. Но это куда лучше уличной вони. Та, с настойчивостью голодной кошки, терлась о бока и лицо Косты, угрожая забраться ребенку под глаза и волосы.

— Под таким ливнем ты уже к завтрашнему вечеру с больными легкими сляжешь, — старик укрывал плащом мальчика, но даже не смотрел вниз, направляя взгляд, прикрытый полой дешевенькой шляпы, куда-то вперед. — У нас денег не всегда на ужин хватает, не то что на лекарства. А ты свою пайку даже не заработал… ладно, пойдем, Коста. Путь-то неблизкий.

И они пошли. Шаг за шагом. Вдох за вдохом. Мальчик жался к ноге своего нового знакомого, порой вздрагивая, когда особенно жирная ледяная капля дождя скатывалась по бортику плаща и забиралась ему то за шиворот, то на лицо, а самое страшное — по щиколотке прямо внутрь ботинок.

Но мальчик не сказал ни слова и всеми силами старался не подавать вида, что ему холодно, больно и… жутко. Вокруг высились кривые, зачастую сколоченные из разномастных досок двухэтажные дома. Редко когда количество окон достигало трех рядов. Чего не скажешь о центре Кагиллура, где не редкость и шестиэтажные гиганты с красивыми балконами и выглядящие так, будто кто-то перепутал внешний вид дома и праздничного торта.

А вот в Литтл-Гарден-сквере перепутали вовсе не праздник и здания, а нечто, пришедшее из самых вздорных кошмаров. Здесь люди порой походили на мертвецов, а пару раз Коста мог поклясться, что на земле, в грязи, не вызывая у прохожих ни капли интереса, валялись действительно мертвые. Они даже не дышали… а потом резко вскакивали, что-то кричали и опрокидывали в горло содержимое бутылки.

Порой Коста видел драки и тут же понял, что всякий раз, когда он сталкивался в обмене кулачными аргументами с другими мальчишками в поместье, то они скорее играли, чем дрались. Впервые в жизни мальчик услышал крик, который действительно можно было назвать воплем. Будто из кого-то душу вытягивают, а за порогом уже ждет Последний Дух, чтобы увести на границу Святых Небес и Пылающей Бездны.

Мир вокруг бурлил и кипел в темном вареве мрачного неба, черной грязи, холодном дожде и криках пьяных моряков и местных обитателей.

— Привыкай, — старик Тит нарушил молчание лишь спустя примерно четверть часа. К этому времени они уже несколько раз сворачивали на кривых и тесных перекрестках, миновали явно заброшенные, почти развалившиеся постройки, а теперь поднимались вверх по холму. — Тебе повезло, Коста: День Чайки — это главный праздник Гардена. Так что ты видишь наш дом во всей его извращенной красе. Но не думай, что завтра или послезавтра, или вообще хоть когда-нибудь станет лучше и проще.

Теперь уже пришел черед мальчика молчать и все крепче и ближе прижиматься к старику Титу. Он так крепко обнимал его ногу, будто рассчитывал отыскать в железных механизмах ту же крепость, которой те с виду обладали.

Наконец они свернули в последний раз и, миновав странный перекресток из пяти углов, прошлись по улице, где и кэб бы не проехал, и оказались напротив очередного заброшенного здания.

Высокого и пузатого, внешне чем-то напоминающее самого Тита. Только вместо надутого носа — обвалившийся овальный балкон. В качестве плаща служила облупившаяся краска на таких же стареньких досках и реявший на ветру войлок, которыми были забиты щели.

Здание тоже косилось набок, хмурило высокие заколоченные окна-брови, но при этом возвышалось над остальными на этаж, а то и полтора.

— Когда-то здесь, пока не продлили причалы порта, был театр, — голос старика чуть надломился и заскрипел не хуже его железных ног. — Видел бы ты, Коста, наш район двадцать лет назад… ладно, пойдем. Представлю тебя остальным.

Они поднялись по крыльцу, ступени которого так и норовили вцепиться в лодыжки прогнившими от времени и сырости досками. Те щерились громадными занозами и угрожающе скрипели под ногами.

И точно так же натужно и протяжно пропела дверь, впуская их даже не в просторное, а в громадное помещение. На миг Косте даже показалось, что здесь красиво. Но лак на полу уже давно облупился; все, что можно ободрать, было ободрано; от мебели и украшений не осталось не то что следа, а даже памяти. Местами перекрытия были разбиты, доски выкорчеваны, а воздух пропитался запахом костра и жженой морилки. Зал обрамляла крылатая лестница, у которой оторвали перила и буквально стесали элементы убранства, вместо которых на её боках теперь зияли различные отверстия. Нагая и хилая, словно недокормленная, общипанная курица.

Старик, отряхивая плащ, как-то хитро сложил пальцы, приложил те ко рту и засвистел протяжней и громче свистка гвардейца.

Не прошло и полминуты, как на втором этаже, над той самой лестницей, послышались шаги и зашуршали старенькие матрасы, которыми накрывали дверные проемы. Видимо, чтобы не впускать внутрь холод.