Император Пограничья 18 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 15

И, судя по сегодняшнему результату, получил ответы.

— Следующий! Егор!

Сын кузнеца вышел из строя с уверенностью бывалого бойца. Невысокий, крепко сбитый парень с мозолистыми руками ремесленника. Металломант. В самом начале его магия была эффективной, но грубой, словно молот кузнеца, бьющий по наковальне без разбора. Сейчас Сазанов заметил в его движениях расчётливость и экономию.

Егор не стал тратить время на демонстрацию. Короткий жест, концентрация энергии, точечный удар. Барьер рассыпался за восемь секунд.

— Превосходно, — негромко произнёс Сазанов, делая очередную пометку.

Мальчишка за прошедшие недели сильно продвинулся в понимании магии. Раньше он полагался исключительно на интуицию и природную силу, игнорируя теоретические основы. Теперь его магия стала не просто мощной, но и экономной — он тратил ровно столько энергии, сколько требовалось для достижения цели, ни каплей больше.

Испытания продолжались. Один за другим студенты выходили к барьеру, демонстрируя свои навыки. Андрей Воскобойников, шестнадцатилетний сын казанского боярина, показал стабильный результат в шестнадцать секунд. Простолюдин Фёдор из деревни под Ковровом — семнадцать. Дочь тверского купца — девятнадцать.

Но Сазанова интересовали не столько результаты, сколько то, что происходило между испытаниями.

После завершения официальной части студенты разбрелись по полигону. Кто-то отдыхал, кто-то обсуждал задания. И вот тут магистр увидел то, ради чего стоило приехать в это захолустье на краю Пограничья.

Павел Одинцов стоял у края площадки рядом с худощавым рыжеволосым парнем лет семнадцати. Илья Воронов, сын крестьянина из-под Рязани. Аэромант с сильным потенциалом, но без малейшего представления об этикете и манерах. Раньше Одинцов не снизошёл бы до разговора с таким. Сейчас они стояли плечом к плечу, и блондин что-то объяснял, показывая руками движение энергетических потоков.

— Ты слишком рано отпускаешь контроль, — говорил Одинцов. — Смотри: формируешь структуру, удерживаешь до момента касания барьера, и только тогда высвобождаешь. Иначе половина силы рассеивается в воздухе.

Воронов кивал, впитывая каждое слово. Потом поднял руку и повторил жест, на этот раз медленнее, с осознанием.

— Вот так?

— Почти, — блондин чуть поправил положение его пальцев. — Локоть выше. И не напрягай плечо, энергия должна течь свободно.

Сазанов наблюдал за этой сценой с чувством, которое не испытывал уже много лет. Надежда? Удивление? Или просто профессиональное удовлетворение от того, что его работа имеет смысл?

Рядом с ним остановился молодой помощник, недавний выпускник Смоленской академии.

— Виктор Антонович, — негромко произнёс он, — результаты готовы для итогового протокола. Средний балл группы на двенадцать процентов выше, чем на прошлом тестировании.

Сазанов кивнул, не отрывая взгляда от студентов. Одинцов и Воронов закончили разговор, обменялись короткими кивками, как равные, и разошлись. Никакой показной дружбы, никаких театральных жестов — просто деловое уважение между людьми, которые вместе прошли через одно горнило.

— Знаешь, Алексей, — тихо произнёс магистр, — я преподавал сорок лет в разных академиях. В Смоленске, в Казани, в Твери. Везде одно и то же: студенты конкурируют, чтобы унизить друг друга. Выслужиться перед преподавателем за счёт соседа. Подставить товарища на экзамене. Украсть идею для курсовой работы.

Он помолчал, наблюдая, как Егор подходит к группе первокурсников и начинает что-то объяснять, используя в качестве примера собственный результат.

— Здесь они конкурируют, чтобы стать лучше. Не лучше других — лучше себя вчерашнего. Я не знаю, как князь это сделал, но это работает.

Помощник проследил за взглядом магистра.

— Может, дело в методах обучения? Или в отборе студентов?

Сазанов покачал головой.

— Дело в том, что здесь нет «своих» и «чужих». Нет столов для аристократов и столов для черни. Нет отдельных программ для богатых и бедных. Есть только одно мерило — результат. И когда единственный способ выжить на полевых учениях — работать в команде, люди очень быстро забывают о том, у кого какая родословная.

Он закрыл журнал и поднялся из-за стола.

— Горнило, Алексей. Вот что здесь происходит. Из двух руд — талантливых простолюдинов и прогрессивных аристократов — выплавляется новый сплав. Элита государства.

Он посмотрел на полигон, где студенты продолжали обсуждать технику друг друга, обмениваться опытом, учиться. Одинцов теперь слушал Егора, который показывал какой-то приём с металлом. Воскобойников что-то записывал в блокнот. Воронов практиковал жест, который ему показал боярский сын.

— Через десять лет эти ребята будут командовать полками, управлять Приказами, строить что-нибудь полезное. И они будут помнить не кто чей сын, а кто кому помог на экзамене и кто кого прикрыл в поле, — Сазанов потёр переносицу. — Собственно, поэтому я сюда и приехал. Хотел посмотреть, как это выглядит на практике. Столько лет читал лекции, а толку было — кот наплакал. Здесь хоть видно, что не зря.

Он кивнул в сторону столовой.

— Ладно, пошли обедать. Протокол потом допишем.

Дорога тянулась бесконечно, хотя от Угрюма до пригорода Москвы было всего несколько часов езды. Полина сидела на заднем сиденье бронированного Муромца, глядя на проплывающие за окном поля и перелески. Впереди устроились двое гвардейцев из личной охраны князя — Прохор настоял на сопровождении, и спорить с ним было бесполезно.

Девушка прижалась виском к холодному стеклу и закрыла глаза, но вместо темноты перед ней тут же всплыло лицо Тимура. Бледное, неподвижное, с закрытыми глазами. Его выносили на носилках из вертолёта, и Полина помнила, как подкосились ноги, как горло сдавило так, что она не могла вдохнуть. Она молилась всю дорогу, пока отряд возвращался из Астрахани, торгуясь с небесами, обещая что угодно, лишь бы он выжил.

Георгий Светов исцелил большую часть повреждений ещё в пути, но когда Полина увидела Тимура, слёзы хлынули сами собой. Она просидела у его кровати несколько часов, держа за руку, пока целитель мягко, но настойчиво не попросил её уйти. «Ему нужен покой, графиня. Тело истощено, все ресурсы ушли на исцеление ран. Через день-два он встанет на ноги, обещаю».

Полина понимала, что прямо сейчас ничем не может помочь. Сидеть в коридоре лазарета и изводить себя тревогой — не лучший способ провести время. Поэтому, когда мысль о визите к матери всплыла в голове, она ухватилась за неё как за спасательный круг.

И ещё этот разговор служанок не давал покоя. История про ставшую внезапно жестокой хозяйку не отпускала Полину. Что-то в ней казалось важным, почти осязаемым, словно забытое слово, которое вертится на кончике языка, но никак не всплывает. Мама тоже изменилась, ожесточившись. Светское общество списало это на истинную натуру, которую она наконец перестала скрывать, но девушка чувствовала: объяснение слишком простое.

— Приехали, госпожа, — голос водителя вырвал её из раздумий.

За окном показались высокие кованые ворота и ухоженная аллея, ведущая к трёхэтажному зданию из светлого кирпича. «Тихая гавань» — так называлась эта специализированная психиатрическая лечебница закрытого типа. Сюда отправляли лиц из знатных родов или представителей очень обеспеченных купеческих и промышленных семей, когда хотели спрятать неудобную правду от посторонних глаз. Официальная версия с подачи князя Оболенского гласила, что графиня Белозёрова уехала на длительное лечение за границу, и лишь единицы знали правду.

Это был не первый визит Полины сюда. Она приезжала каждые несколько недель, и каждый раз отмечала одно и то же: физически мать выглядела хорошо. Её кормили, за ней ухаживали, она гуляла в саду под присмотром персонала. Но ментально… ментально всё оставалось по-прежнему плохо.

Охранник на входе проверил документы, второй гвардеец остался у машины, первый проследовал за Полиной внутрь. В холле их встретила дежурная медсестра — полная женщина средних лет в накрахмаленном белом халате.