Император Пограничья 17 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 37

Разговор вокруг костра шёл своим чередом — о погоде, о ценах на рынке, о том, что баба Глафира опять продаёт разбавленное молоко. Никон ел свой хлеб, слушал и ждал, зная, что рано или поздно беседа свернёт на работу и деньги, ведь о чём ещё говорить работягам в обеденный перерыв.

Ждать пришлось недолго.

— Слыхал, — понизив голос, обратился к Михею его сосед, костлявый мужичок с редкой бородёнкой, — суздальским опять жалованье подняли?

Плотник крякнул и с силой воткнул ложку в миску.

— Да чего там слыхал, своими глазами видел, — буркнул он с явной горечью в голосе. — Два рубля в день им дают. Два!

— За что ж такие деньжищи? — поддержал разговор Никон, изображая наивное любопытство.

Плотник повернулся к нему, и в его глазах мелькнула застарелая обида человека, которому кажется, что с ним обошлись несправедливо.

— А вот за то же самое, за что мне восемьдесят копеек платят, — произнёс Михей. — За руки. За работу. За мастерство. Только я здесь родился, здесь и помру, двадцать годков топором машу, а они, видишь ли, приехали откуда-то из Суздаля — и сразу вдвое больше получают.

В этот момент к костру подошёл высокий худощавый старик с седой бородой и цепким взглядом выцветших глаз. Никон узнал его сразу — Кирилл Седаков, прораб суздальской артели, тот самый специалист по крестовым сводам, которого сманили в Угрюм в прошлом сентябре. Мастер уселся на свободное место, достал из-за пазухи узелок с едой и, услышав последние слова плотника, чуть заметно поморщился.

— Опять за своё, Михей Потапыч? — проговорил Седаков ровным тоном человека, которому не впервой вести этот разговор. — Ну объясни ты мне, мил-человек, где в твоей округе возьмёшь мастера, который крестовый свод положит так, чтобы через сто лет не рухнул?

— А мне-то что с того свода? — огрызнулся плотник. — Я доски строгаю, не хуже других. А получаю — меньше.

Седаков вздохнул, разворачивая узелок с варёным яйцом и ломтём сала.

— Ты пойми, — заговорил он терпеливо, как объясняют упрямому ребёнку очевидные вещи, — каменщик — редкая специальность. Не каждый умеет, не каждый обучен. Нас из Суздаля сюда переманивать пришлось, подъёмные платить, жильё бесплатное давать, кормить задарма. Мы бросили всё — дома, мастерские, заказы — и приехали в глухомань. За это и платят.

— Подъёмные, жильё, харчи, — подхватил другой местный, угрюмый детина с широченными плечами. — Вы в бараках живёте бесплатно, столуетесь бесплатно. А я свой дом содержу, жену с тремя детьми кормлю. И получаю меньше вашего.

По кругу прошёл согласный гул. Никон молча наблюдал, как искра недовольства разгорается в пламя, и отмечал про себя каждое слово, каждый аргумент.

— Не нравится — учись класть камень, — отрезал Седаков, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Через год будешь получать столько же. Знания — они денег стоят.

Михей выпрямился на бревне, и его лицо потемнело от обиды.

— Через год вы уедете, — произнёс он медленно, словно выговаривая каждое слово, — а я останусь. И что тогда?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как те каменные блоки, что штабелями лежали по всей стройке. Седаков промолчал, опустив взгляд в свой узелок, и это молчание было красноречивее любого ответа.

Никон доел хлеб и поднялся, отряхивая штаны. Он услышал достаточно. В голове уже складывались строчки доклада, который предстояло написать для Захара, а через него — для самого князя.

Логика системы была ему понятна. Редких специалистов нужно привлекать высокой оплатой, иначе они просто не приедут в Пограничье, где каждую ночь могут напасть Бездушные. Подъёмные, бесплатное жильё, повышенное жалованье — всё это необходимые издержки, без которых университетский городок, как и каменный Угрюм, так и остались бы чертежами на бумаге.

Однако вместе с тем помощник управляющего видел и другое: система создала два класса рабочих с совершенно разными условиями. Да, зарплата местных выросла втрое по сравнению с тем, что они зарабатывали в прежние времена, и превышала жалованье на аналогичных должностях в иных княжествах в полтора раза. Вот только люди имеют свойство забывать хорошее — всегда им кажется, что клубника в огороде соседа слаще.

Приезжие специалисты живут в бараках бесплатно, едят в столовых за счёт казны, получают почти вдвое больше местных — и при этом не несут никаких расходов на содержание семей, потому что семьи либо остались в родных городах, либо тоже обеспечиваются за казённый счёт. Местные же, те самые «коренные» угрюмовцы, которые пережили здесь и Гон, и нашествие Кощея, и все прочие невзгоды, вынуждены тянуть лямку на худших условиях. Они смотрят не на своё прошлое, а на чужое настоящее — и видят несправедливость там, где на самом деле есть лишь разница в редкости навыков.

Никон задумался, почему конфликт вспыхнул именно сейчас. Стройка шла уже восемь месяцев — почему раньше подобных разговоров не было слышно?..

Ответ напрашивался сам собой. Первые месяцы все работали на энтузиазме: новый город, небывалые возможности, щедрый князь. Мелкие обиды глотали, неудобные вопросы откладывали на потом. Но капля точит камень — восемь месяцев ежедневных напоминаний превратили раздражение в глухую злобу, которая теперь искала выход.

К тому же академический городок был достроен. На днях суздальская артель получила премию — Никон сам видел ведомость в конторе Захара. Теперь приезжие подсчитывали заработанное и многие готовились уезжать домой с набитыми кошельками, а местные оставались — смотреть им вслед и думать о том, сколько сами недополучили.

Однако хуже всего было другое. Часть приезжих решила не уезжать. Они покупали дома в новых кварталах, присматривались к местным девушкам, пускали корни. Никон слышал на рынке, как бабы судачили о свадьбе рязанского каменщика и дочери бондаря. Для местных мужиков это был удар под дых — их вытесняли на собственной земле, причём те, кто приехал сюда на заработки и должен был давно убраться восвояси.

Так или иначе, это была бомба замедленного действия, и Никон понимал это с холодной ясностью человека, привыкшего видеть за цифрами в ведомостях живых людей с их обидами и надеждами. Сегодня недовольство выливается в ворчание у костра. Завтра — в драку между «своими» и «чужими». Послезавтра кто-нибудь подожжёт барак приезжих или устроит саботаж на стройке.

Покидая площадку, он бросил последний взгляд на группу у костра. Михей что-то яростно втолковывал соседям, размахивая руками. Седаков сидел в стороне, жевал сало и смотрел в сторону с усталым равнодушием человека, которому надоело оправдываться.

Нужно было срочно поговорить с Захаром, а тому — с князем. Пока ещё было время что-то исправить, пока искра не превратилась в пожар.

Игнатий Платонов застал меня за последними приготовлениями к приёму. Я как раз проверял запонки на манжетах перед зеркалом, когда дверь кабинета отворилась без стука — привилегия, доступная только самым близким.

Старик выглядел непривычно торжественно: тёмно-синий пиджак с серебряной вышивкой, бабочка, аккуратно подстриженная борода. Боярин старой закалки — он понимал язык символов лучше многих.

— У тебя есть минута? — спросил он, прикрывая за собой дверь.

Я кивнул, отворачиваясь от зеркала. Что-то в его тоне подсказывало, что разговор будет серьёзным.

— Садись, — я указал на кресло у камина, сам оставаясь стоять. — Что случилось?

Отец опустился в кресло, но расслабленной его позу назвать было нельзя.

— Твоя политика в отношении аристократии, — произнёс он без предисловий. — Я понимаю, чего ты добиваешься, но хочу предупредить: слишком жёсткое давление отпугнёт тех, кто тебе нужен.

Я слегка приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Нельзя только отнимать, — продолжил Игнатий, сплетая пальцы. — Нужно дать что-то взамен. Бояре — не овцы, которых можно остричь. Они скорее волки, и загнанный в угол волк становится опасен даже для охотника.

Я медленно кивнул. Слова отца не были для меня откровением — в прошлой жизни я управлял империей и знал цену компромиссам. Именно поэтому последние месяцы я вёл иную, последовательную политику, давая знати понять, что не вижу в них врагов по умолчанию.