Император Пограничья 17 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 23

Князь открыл рот, чтобы возразить, но голос не дал ему вставить ни слова.

— Ультиматум Голицына. Месяц на отречение. Угроза войны.

Собеседник перечислял все провалы Терехова с беспощадной ясностью.

Тишина повисла в трубке — густая, давящая. Ростислав чувствовал, как капли пота выступают на лбу, несмотря на ночную прохладу кабинета.

— Платонов оказался сильнее, чем мы предполагали, — выдавил он наконец. — Никто не ожидал, что деревенский выскочка за год превратится в князя Владимирского. Голицын действовал слишком быстро, я не успел…

— Ты не успел, — эхом повторил голос, и в этих трёх словах Терехов услышал приговор.

— Это можно исправить! — князь подался вперёд, вцепившись в магофон побелевшими пальцами. — У меня есть план. Есть люди. Есть ресурсы, которые ещё не задействованы. Дайте мне время, и я…

Молчание.

Долгое, мучительное молчание, от которого кровь стыла в жилах. Терехов слышал собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое в тишине кабинета.

Затем голос произнёс — медленно, с расстановкой, словно диктуя эпитафию:

— Ты стал обузой. Токсичным активом, от которого больше убытков, чем пользы.

Ростислав закрыл глаза. Он знал, что последует за этими словами. Знал и боялся услышать.

— У тебя месяц, — голос был абсолютно ровным. — Докажи, что я ошибаюсь.

Связь оборвалась.

Князь ещё долго сидел неподвижно, сжимая в руке замолчавший магофон. В кабинете стояла тишина — такая плотная, что звенело в ушах.

«Докажи, что я ошибаюсь».

Терехов знал, что значит это «ошибаюсь» в устах покровителя. Два года назад князь Перми тоже стал «обузой» — слишком много провалов, слишком много следов, ведущих не туда. А потом случился сердечный приступ. В сорок два года, при отменном здоровье, без единого предвестника. Очень удобный сердечный приступ.

Семья получила соболезнования. Содружество — нового князя. Все остальные протеже своего покровителя — бесценный урок.

Терехов медленно положил магофон на стол. Руки дрожали, и он не мог это остановить. Страх — животный, первобытный — сжимал горло ледяными пальцами. Он вспомнил лицо покойного князя Перми на похоронах: восковое, неподвижное, с застывшим выражением ужаса, которое гримёры так и не смогли полностью скрыть.

Минута прошла. Другая.

И где-то на третьей минуте страх начал отступать, уступая место чему-то иному. Холодному. Тяжёлому. Знакомому.

Ярость.

Терехов медленно поднялся из кресла. Его отражение в тёмном оконном стекле казалось призраком — размытый силуэт без лица. Но глаза — мёртвые глаза человека, привыкшего распоряжаться чужими жизнями — вновь обрели прежний стальной блеск.

Месяц. У него есть месяц.

Если он падёт — утащит врагов за собой. Платонова. Голицына. Может быть, даже самого покровителя, если удастся собрать достаточно компромата. Но сначала — сначала он попробует выжить.

Князь подошёл к сейфу в стене, скрытому за портретом дочери. Екатерина смотрела с холста надменным взглядом — его гордость, его наследница, единственное, ради чего стоило бороться. Он отодвинул картину, набрал код и открыл тяжёлую дверцу.

Внутри лежали три папки. На каждой — имя, написанное его собственной рукой. Планы, которые могли всё изменить — или окончательно похоронить его вместе с врагами.

Терехов достал папки и положил на стол. Это был не расчёт — он понимал это с беспощадной ясностью. Это было отчаяние, замаскированное под план. Загнанный в угол зверь не думает о стратегии — он просто бьётся, пока не победит или не издохнет.

Все три плана были разработаны на всякий случай, про запас, на чёрный день.

Чёрный день наступил.

Глава 8

Утро выдалось прохладным, и лёгкий туман ещё стелился над мостовыми, когда я подошёл к главному корпусу академии. То, что открылось моему взгляду, заставило улыбнуться.

Очередь тянулась от парадного входа через всю площадь, огибала фонтан и терялась где-то за воротами учебного квартала. Сотни людей стояли плотными рядами, негромко переговариваясь, и пар от дыхания поднимался над толпой, словно дымка над полем перед рассветом. Я насчитал не меньше трёхсот человек только в видимой части очереди, а ведь за поворотом наверняка скрывались ещё сотни.

Состав ожидающих удивил меня не меньше, чем их количество. Рядом с крестьянскими семьями в латаной одежде, где отцы нервно мяли в руках потёртые шапки и соломенная шляпы, а матери прижимали к себе робеющих детей, стояли боярские семейства в дорожных костюмах из добротного сукна. Купеческие сыновья с чемоданами из хорошей кожи, украшенными медными заклёпками, соседствовали с худощавыми подростками в обносках, чьи глаза горели надеждой ярче любых фамильных драгоценностей.

Я двинулся к боковому входу, предназначенному для преподавателей и администрации. Дежурный стражник вытянулся при моём появлении и распахнул дверь, пропуская внутрь.

В приёмной комиссии царила деловитая суета. За длинными столами, расставленными полукругом, работали писари, принимая документы и выдавая номерки. Полина Белозёрова склонилась над стопкой бумаг в дальнем углу, её коричневые волосы были собраны в строгий узел, а на лице застыло выражение сосредоточенной усталости. Гидромантка подняла голову, улыбнулась мне и снова погрузилась в работу, что-то помечая карандашом на полях.

Леонид Карпов заметил меня первым. Профессор поднялся из-за председательского стола и направился навстречу, на ходу поправляя очки в тонкой металлической оправе.

— Прохор Игнатьевич, — он слегка поклонился, и в его голосе прозвучало удовлетворение человека, чья работа приносит плоды, — рад, что вы нашли время.

Я окинул взглядом зал, отмечая чёткую организацию процесса: отдельные столы для первичной регистрации, кабинки с артефактами для проверки магического потенциала, скамьи для ожидающих.

— Докладывай, — коротко бросил я.

Карпов жестом пригласил меня в смежную комнату, где на стене висела большая доска с цифрами и диаграммами. Магистр Сазанов, сидевший за столом с папками документов, поднялся при нашем появлении, его аккуратно подстриженная бородка дрогнула в приветственной улыбке.

— Тысяча семнадцать заявок за прошедший месяц, — ректор указал на верхнюю строку. — На двести пятьдесят новых мест. Конкурс — четыре человека на место.

Я молча переваривал информацию. Тысяча семнадцать семей решили, что их детям лучше учиться здесь, на краю Пограничья, чем в столичных академиях с вековой историей.

— Сорок процентов заявок поступило от аристократических семей, — продолжил Карпов, переходя к следующей диаграмме. — Причём это не мелкопоместное дворянство, Ваша Светлость. Среди них есть отпрыски боярских родов из Твери, Рязани, даже Москвы.

— Причины?

Сазанов вступил в разговор, перебирая бумаги в руках:

— Разные. Примерно треть — обедневшие роды, которые не могут позволить плату в традиционных заведениях. Ещё треть — те, кого я бы назвал идейными сторонниками реформ. Они следили за дебатами, читали ваши обращения, видели, как вы победили Академический совет.

— А остальные?

Карпов усмехнулся, и в этой усмешке проступило понимание человеческой натуры:

— Прагматики, Ваша Светлость. Они ставят на «восходящую звезду Содружества», — он изобразил воздушные кавычки. — Кто-то надеется на полезные связи, кто-то — на будущие должности при вашем дворе.

Я кивнул. Всё это было предсказуемо. Люди всегда тянутся к силе, и неважно, как они объясняют свой выбор — идеалами или расчётом.

— Конкурс выше, чем в Муромской академии в её лучшие годы, — добавил ректор с плохо скрываемой гордостью, — но есть проблема.

— Какая?

Собеседник снял очки и протёр их платком, собираясь с мыслями:

— Система отбора. Мы оцениваем абитуриентов по четырём критериям: врождённый магический потенциал, базовая грамотность, физическое здоровье и мотивация к обучению. Никаких преференций по происхождению, никаких исключений за пожертвования.