Инструкция по продолжению мира. Версия 0.1 - Гортинская Лидия Вячеславовна - Страница 1

Лидия Гортинская

Инструкция по продолжению мира. Версия 0.1

Инструкция по продолжению мира. Версия 0.1

Глава 1. Архив, где пыль старше богов

(из личных записей человека, который очень не хотел быть заметным)

Я всегда считал, что смысл жизни лучше всего теряется в специально отведённых для этого местах. Например, в очередях. Или на совещаниях. Или в разговорах с людьми, которые начинают фразу со слов «ну вообще-то по регламенту…».

Но даже на их фоне Магический Центральный Архив выделялся.

Он был огромен. Не «большой», не «впечатляющий», а именно огромный – такой, который не пытается произвести впечатление, потому что давно понял: впечатление уже произведено, принято к сведению и зафиксировано в нескольких экземплярах. Теперь он просто существовал. И слегка давил на психику – как побочный эффект.

Архив занимал пространство так, словно когда-то ему отвели участок, а потом он вежливо, но настойчиво занял всё остальное. Его невозможно было охватить взглядом целиком: глаз соскальзывал, терял масштаб, путался в уровнях, переходах и надстройках. Здание не росло вверх – оно наслаивалось. Этажи выглядели не надстроенными, а добавленными задним числом, как примечания на полях древнего манускрипта, которые со временем стали важнее основного текста.

Архитектурного стиля у Архива не было. Или, точнее, их было слишком много. Готические арки упирались в строгие прямоугольные пролёты, за которыми следовали гладкие поверхности, лишённые любых украшений, будто кто-то в какой-то эпохе устал от символизма и решил: «Достаточно просто стены». Башни заканчивались не шпилями, а плоскими площадками, на которых громоздились дополнительные корпуса – временные, судя по виду, уже несколько сотен лет.

Камень был разный. Старые секции сложены из тёплого, пористого материала, потемневшего от времени и заклинаний. Новые – из гладких плит, которые не отражали свет, а поглощали его, делая тени гуще, чем позволяли законы оптики. Между ними виднелись швы, заделанные не раствором, а чем-то похожим на застывшую магию – полупрозрачную, слабо пульсирующую, как если бы здание до сих пор не до конца решило, в каком виде хочет существовать.

Окна располагались бессистемно. Одни были узкими, как бойницы, другие – широкими, с мутными стёклами, за которыми угадывались бесконечные ряды полок. Некоторые окна были заложены наглухо, но при этом от них исходило ощущение занятости, словно внутри кто-то работал, просто не желал, чтобы на него смотрели. В нескольких местах окна располагались так высоко, что возникал вопрос: для кого они вообще предназначались.

Дверей было много. Слишком много. Большие парадные входы соседствовали с узкими служебными проёмами, а между ними находились двери, которые выглядели так, будто были добавлены по чьей-то личной просьбе и никогда официально не утверждались. Некоторые из них были заперты, некоторые – приоткрыты, а некоторые, казалось, существовали в режиме «пока не требуется».

Вокруг Архива воздух был другим. Плотнее. Тише. Звуки площади сюда доходили приглушёнными, словно проходили предварительную проверку. Даже шаги звучали осторожнее, как будто сами камни не были уверены, имеют ли право издавать шум без соответствующего разрешения.

От здания исходило странное ощущение времени. Не древности – архивы могут быть и новыми, – а накопленности. Здесь время не текло, а хранилось. Слой за слоем. Год за годом. Решение за решением. Ошибка за ошибкой. Всё это не исчезало, не растворялось, а аккуратно складывалось внутрь, занимая место, которое никогда не освобождалось полностью.

Глядя на Магический Центральный Архив, легко было понять одну простую вещь: в этом мире можно потерять меч, артефакт, имя и даже судьбу. Но, если что-то однажды попало сюда – оно уже никуда не денется.

Я работал здесь кладовщиком. Звали меня Гарольд. Фамилия – Светодар. И нет, это не шутка. Моя бабушка очень верила в судьбу, знаки и то, что имя обязательно «раскроется со временем». Время шло. Имя – нет. В результате сейчас я человек с фамилией, которую хочется выкрикивать на поле боя, и профессией, предполагающей максимальное слияние со стеллажами.

Впрочем, Архив не задавал вопросов. Архив принимал всех, кто умел: не трогать то, что не просили; не спрашивать, что именно хранят на полке «НЕ ОТКРЫВАТЬ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ»; писать разборчиво.

С последним у меня всё было в порядке.

Я сидел за своим столом и заполнял журнал возврата свитков. Работа была спокойная, почти медитативная. Если долго смотреть на строки и графы, начинало казаться, что мир – это просто большая таблица, где у всего есть место, срок хранения и ответственное лицо. Это успокаивало.

До определённого момента.

– Так… – пробормотал я, глядя на очередной свиток. – «Пророчество малое, локальное, с элементами трагедии». Возврат задержан на тридцать семь лет. Причина…

Свиток молчал. Обычно они молчали. Иногда – нет, и тогда приходилось звать старшего архивариуса и нести святую воду.

Я вписал: «Зачитались». Универсальная формулировка. Подходит ко всему – от любовных баллад до конца света ограниченного радиуса действия.

Пыль в Архиве была вездесущей. Она оседала мгновенно и возвращалась с таким упрямством, будто считала это своим призванием.

Некоторые уверяли, что пыль в Архиве обладает памятью. Я не проверял. Мне хватало собственной.

Я поднялся и покатил тележку вдоль стеллажей. Делать это нужно было медленно. Архив не любил суеты. Однажды младший практикант слишком резко повернул – и активировал заклинание сортировки эпох. Мы потом неделю искали вторник.

Я остановился у секции «СРОЧНО». Эта секция всегда вызывала у меня нервный тик. Потому что, если документ попадал туда, значит, либо мир трещал по швам, либо кто-то очень торопился сделать вид, что он трещит.

На полке стояла коробка. Новая. Чистая. С красной печатью Пророческого отдела.

Я нахмурился.

– Обычно вы сначала всё портите, – сказал я коробке, – а потом приносите.

Коробка была тяжёлой. От таких вещей начинало казаться, что ты случайно оказался важнее, чем планировал, а это чувство я всегда считал опасным. На крышке аккуратным почерком было написано: «К распределению. Срочно. Не перепутать.»

Я скривился.

– Это плохой знак, – пробормотал я. – Очень плохой.

Потому что в Архиве существовало негласное правило: чем настойчивее просят не перепутать, тем выше вероятность, что перепутали уже на этапе создания.

Я полез в журналы. Основной. Дополнительный. Резервный. Тот, который официально не существовал, но лежал под надписью «НЕ ТРОГАТЬ». Записи не было.

В такие моменты внутри появляется особое чувство. Смесь тревоги, ответственности и желания срочно заболеть чем-нибудь несерьёзным, но продолжительным.

– Ладно, – сказал я самому себе. – Разберёмся.

Я взял папку с номером 13. Она была старой, потёртой и выглядела так, будто знала обо мне больше, чем я сам. На корешке значилось: «Избранные. Разное».

Я тяжело вздохнул.

– Ну, конечно. Куда же ещё.

В этот момент мне следовало пойти к начальству, написать докладную, ничего не трогать и уйти пить чай.

Я сделал четвёртое: открыл папку.

И именно в этот момент, как я теперь понимаю, судьба посмотрела на меня, прищурилась и сказала что-то вроде: «О, этот подойдёт. Он будет долго сомневаться».

Глава 2. Папка №13 и почему я теперь, кажется, подписал конец света

(в которой я выясняю, что «не трогать» – это рекомендация, а не закон природы)

Я открыл папку №13 с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, решивших посмотреть, что там шуршит в подвале. То есть смесь любопытства, профессиональной привычки и осторожного отчаяния.

В папке лежало три вещи.

Первая – лист пергамента, исписанный каллиграфическим почерком, настолько красивым, что хотелось немедленно поверить в судьбу, предопределение и то, что у кого-то в Пророческом отделе есть время на художественные завитушки.