Танго с Пандорой - Дегтярева Ирина Владимировна - Страница 7

Качался горизонт за мутным стеклом иллюминатора в крохотной каюте, куда набилась вся семья Кратов. Им только и хватило их сбережений на билет в эту каюту, чтобы пересечь Атлантику хотя бы не в трюме корабля с крысами по соседству, в вони и темноте. На багажной полке лежали несколько их чемоданов – все, что уцелело после продажи дома и вещей, чтобы хватило на устройство в Советской России.

Неизвестность пугала, особенно волновалась мать. К тому же одна из дочерей пожелала остаться в Канаде, выйдя там замуж без благословения родителей за местного продавца конской упряжи. Он торговал и снаряжением для верховой езды, постепенно его лавка, принадлежавшая еще его отцу и деду, становилась все более дорогим и элитным салоном. Другая дочь осела в Аргентине, тоже выйдя замуж. И тоже за торговца, но занимающегося виноделием, владельца виноградника. Дочери не пожелали помогать родителям и братьям, вернее, их мужья. Они вышли замуж так успешно только из-за своей красоты, которой славились все женщины в роду Кратов, – густые черные волосы и бледная кожа, что особенно ценится у латинос, как и голубые глаза. Во всяком случае, с Педриньо, за которого выскочила Алевтина, было именно так: он как увидал ее на рынке в Буэнос-Айресе, где тогда еще вполне успешные Краты покупали фрукты и овощи, так чуть не заблеял, настолько она ему приглянулась. Отец не слишком возражал, поскольку аргентинцы набожные католики – все же хоть как-то ближе к православию. Христианин.

Отец совсем сдал за последние месяцы перед отъездом. Он сидел в каюте около небольшого откидного столика, подставив кулак под встрепанную рыже-седую бороду, снял пиджак, оставшись в полурасстегнутой жилетке.

– Бесславное возвращение, бесславное… – бормотал он.

Григорий, привалившись к стенке каюты рядом с иллюминатором так, что на него падали блики от бегущих за бортом океанских волн, то глядел на отца с сочувствием, опасаясь за его психическое здоровье, то принимался снова и снова взвешивать, что было бы лучше для него самого.

Он мог остаться в Буэнос-Айресе или в любом другом городе Аргентины. По-испански говорил как на родном языке. Так же, как и по-французски и немного по-английски – семья прожила некоторое время во французской части Канады, в Квебеке. Он и русский не забывал, хотя говорил уже с легким акцентом, вплетались в речь фрикативные испанские звуки, словно дефект речи.

Он мог остаться… Да и желал. Если бы не сестры. Бросать родителей наедине с нищетой и одиночеством он не захотел. Отец с матерью рвались на Родину, как все пожилые люди, желающие на старости лет окунуться в атмосферу детства, пообщаться с близкими. Да и младший брат стремился на Родину, очарованный рассказами мамаши и папаши, романтизированными и ностальгически трогательными. Харьков Иван почти не помнил за малостью лет.

Разбогатеть Григорий в Аргентине не рассчитывал, но мог вполне сносно работать переводчиком, секретарем, в типографии, поскольку окончил курсы в Канаде.

Задымленная табачным дымом просторная гостиная была обставлена еще по-дореволюционному – тут не успели сжечь мебель во время революционной смуты, холода и голода и военного коммунизма – производила впечатление дешевого салона, где принимают гостей разбогатевшие крестьяне, претендующие на то, чтобы выбиться в дворяне.

Шипел граммофон, стоявший у окна, проигрывая пластинки, привезенные Григорием из Аргентины, – звучало танго. Он попал в эту компанию неслучайно. Его двоюродный брат вращался в окололитературных кругах, связанных по большей части с крестьянской поэзией.

Краты приехали из Южной Америки к брату отца, приютившему их в собственном доме в Кунцево. Яблоневые сады, бело-розовые от цветения, изумрудные огороды на склонах реки Сетунь, звон колоколов старинной церкви Николая Чудотворца в Троекурово. Казалось, преобразования новой власти не затронули здешние места. Тихий мирок с коровами и курами. Отсюда молочницы развозили молоко москвичам ранним утром. Просто-таки пастораль.

Да и салон Миронова, где собирались литераторы, воспевающие русскую деревню, на первый взгляд, можно было отнести скорее к былому времени. Однако слова, которые проскальзывали то в эркере на диване, то в кабинете хозяина, порой попахивали контрреволюцией. Там же Григорий услышал разговор в соседней комнате, где хриплый мужской голос рассказывал, что «в прошлом годе нас с Есениным ночью привели в Чеку…» Затем дверь прикрыли плотнее, но, невольно прислушавшись, Григорий уловил, что допрашивал их следователь МЧК Матвеев, допытываясь о политических взглядах, а Есенин сказал, дескать, сочувствует советской власти. Собеседники рассмеялись, а хрипатый добавил: «Если бы не его приятель Блюмкин, он просидел бы больше, чем три недели…»

Григорий в то время не знал, кто такие Есенин, Блюмкин, ничего не понимал в белогвардейских заговорах, в которых обвинили Есенина и нескольких его товарищей. Впрочем, может, и небезосновательно… Но разговор этот ему не понравился.

Один из гостей оказался близким другом все того же Сергея Есенина, о котором тут часто вспоминали. Однажды он вскользь рассказал, что дрался с басмачами в Туркестане… Григорию кто-то шепнул про него, что в двадцать первом он вышел из партии, не согласный с политикой в отношении деревни. Грабят деревни…

Крат сталкивался с противоречиями новой власти, с которой ему предстояло тесно познакомиться.

Сразу по прибытии он пошел в Мосполиграфтрест, куда входило шесть типографий, и попросился на работу, предъявив заграничный диплом, переведенный на русский. Как ни странно, его охотно приняли – не хватало специалистов, тем более знающих иностранные языки. Он устроился в типографию «Московский рабочий» на Петровке, созданную как кооператив как раз в 1922 году. Еще совсем недавно она называлась «Сфинкс». Там теперь выпускали, помимо книг Владимира Ленина, книги иностранных писателей про революционные движения мира – восстание лионских ткачей, Парижскую коммуну. Григорий выполнял работу метранпажа [Метранпаж – рабочий типографии, сверстывающий наборный материал], но еще его привлекали в качестве переводчика.

Ему как ценному специалисту выделили комнату в самой типографии, где располагались коммунальные квартиры для рабочих. Он не хотел стеснять родственников в кунцевском домике. Там остались только родители. Отец никак не мог устроиться на работу – его, инженера, никуда не брали, хоть и говорили, что нуждаются в специалистах.

…В гостиной поэтического салона в уголке, скрывшись за дымным облаком, сидел мужчина. Григорий видел его здесь уже не первый раз, хозяин называл его Павел Иванович. Их отношения показались Григорию странными. Каждый раз, взглянув на этого гостя, хозяин еле заметно пожимал плечами, словно недоумевая, что тот здесь делает.

Человек выглядел крепким, с угловатым, мрачным лицом северянина – так подумалось Григорию, чисто выбритый, в хорошем европейском костюме, в белоснежной рубашке и при галстуке, туго охватывающем под воротником его могучую шею. У Григория сложилось впечатление, что Павел Иванович либо борец, какие выступают в цирках, показывая чудеса силы, либо тоже из крестьян, как и многие находившиеся в этой гостиной поэты. Но при взгляде на седого незнакомца возникало чувство большой опасности. Его голубые глаза казались словно бы полупрозрачными, какой бывает морская вода там, где глубоко, а дно теряется за много десятков метров.

Григорий, посещая с двоюродным братом сей салон, имел вполне конкретные цели. Ему понравилась Елена, сестра хозяина, и она стала его точкой притяжения. Он ничего не видел, кроме ее милого круглого лица в обрамлении коротко стриженных, по нынешней комсомольской моде, светло-каштановых волос, блестевших в тусклом свете электрической люстры. Он то и дело чувствовал на себе быстрые взгляды ее густо-карих глаз, блестевших озорно. Это дарило ему надежду и мгновения, когда замирало сердце. Она напоминала аргентинок, с которыми у него случались мимолетные романчики в Буэнос-Айресе. Тот же темперамент и море обаяния в ее движениях, мягком голосе и смехе. Ямочки на щеках и на локтях, открытых благодаря фривольным рукавам.