Танго с Пандорой - Дегтярева Ирина Владимировна - Страница 6

Некоторые из штурмующих Зимний были участниками боев на Острове смерти – так назвали левый берег Даугавы, где немцы потравили ядовитыми газами почти полторы тысячи российских солдат и офицеров, а когда прибыли им на помощь латыши, экипированные противогазами, они тоже надышались – не слишком-то спасали те противогазы. Насмотрелись на разорванные тела товарищей. Трупами, изуродованными донельзя, была усыпана полоска берега…

Берзин в 1917-м видел, как они с больными легкими, после немецких газов, кашляли кровью на студеном ветру с Невы. Многие не дожили до сегодняшнего дня.

Вспомнив о безжалостности немцев, Ян Карлович, стоя у гроба Ильича, подумал, что неудача в войне только добавила задора Германии. Теперь они используют любую возможность обойти препоны и вооружиться. Для чего? Этот вопрос не стоял. Для того чтобы на новом витке технического прогресса, политических водоворотов, в которые они помимо Италии и Испании втягивают и другие страны, попробовать свои силы снова. Слишком в них, да и вообще в европейцах, сидит дух превосходства над другими, в данном случае над славянами, слишком велика жажда получить земли и ресурсы, править миром.

Ультраправая националистическая партия (НСДАП), созданная четыре года назад, вызывала большое беспокойство у немецкой агентуры Разведупра. Внутри Германии росли тревожные настроения среди интеллигенции. Возглавивший в 1921 году партию Адольф Гитлер производил впечатление человека фанатичного и даже, пожалуй, психически нездорового, втягивающего в свои извращенные бредовые фантазии все больше людей за счет невероятного напора и близости его идей тем, кто чувствовал себя особенно уязвленным недавним поражением в войне.

…Выйдя из Мавзолея, Берзин оглянулся и посмотрел на огромную надпись на ступенчатом здании – «ЛЕНИН», сделанную из черных брусков, как из просмоленных шпал. Огромные буквы придавливали своей чернотой, тяжестью и осознанием трагедии. Весь день потом Берзина преследовал запах сосны и формалина…

Все понимали, что грядущая война – это уже не звон шпор и не звяканье ножен сабли о брусчатку, это бронемашины, танки, самолеты, новые виды снарядов, скорострельная артиллерия, газы – похлеще тех, какие использовали во время Мировой войны немцы. А там, за кажущимся далеким горизонтом, оружие массового поражения, над которым уже размышляют физики во всех странах мира. Они пока что выводят формулы на черных досках, но вот-вот крошки ученического мела превратятся в огненные капли расплавленного металла, бетона, человеческой плоти…

Создать агентуру оказалось не настолько сложно, как начать грамотно работать с ней, четко формулировать вопросы, которые требовалось подсветить для военных, руководства страны и ученых, обеспечить агентуру надежной радиофицированной связью, с тем чтобы не ждать неделями связника, не готовить часами выход на контакт с риском провала, а работать в темпе, который диктовало нынешнее время, танцевавшее в стиле фокстрот или чарльстон, бешено, неугомонно.

Приходилось подстраиваться под эти западные ритмы, вплетать свои разведывательные нити в канву мировых заговоров и научного прогресса, к тайнам которого приобщались пока что благодаря агентам военной разведки, поскольку советская наука, обладавшая недюжинным потенциалом, но остро нуждавшаяся в деньгах, на тот момент не могла так быстро прогрессировать, как западная, работавшая в куда более выгодных условиях и в финансовом плане, и в плане политической стабильности.

Созданию разнообразной по составу агентуры способствовала большая эмиграция, причем не только из Российской империи, но и по всей Европе. Народы, как после неудачной стройки Вавилонской башни, а в данном случае после Мировой войны, снялись с мест. Отправились со своими пожитками туда, где жили дальние родственники, друзья, вспоминали давние связи, цепляясь за них, как за спасательный круг. Война и всеобщий экономический спад привели к разочарованию и ощущению безнадежности. Будущее виделось еще более непостижимым и туманным, чем прежде.

И только коммунисты со своей идеей всемирной революции, равенства и братства, казалось, созерцали то, чего не могли узреть все остальные. Они уже видели возведенную и упирающуюся макушкой в голубое безоблачное небо белоснежную Вавилонскую башню, утверждая, что коммунизм сметет все границы. Более того, они начали «собирать камни», недосчитавшись около миллиона своих граждан, причем, как правило, людей с высшим военным, инженерным образованием, людей науки. Отход от политики военного коммунизма, НЭП – все это давало надежду, что в России началось не то чтобы возвращение к прежней дореволюционной жизни, но все же… А европейские идеи уже многим начали претить и в самой Европе, что уж говорить об эмигрантах из России, рассеявшихся по европейским городам, осевших в основном в Париже, Берлине, Варшаве, Бухаресте… Часть уехала в Шанхай и Харбин.

В самом деле хорошо, в достатке, в Европе жили либо местные нувориши, либо принадлежащие аристократии. Остальные едва сводили концы с концами. Да и аристократия начала нищать, продавая свои особняки.

Феликс Эдмундович Дзержинский активно ратовал за то, чтобы давать «индивидуальную амнистию» тем спецам, которые сбежали после Октябрьской революции из страны, но готовы вернуться. При этом предлагалось условием для возвращения сделать два года работы там, где укажет партия и СНК [СНК – Совет народных комиссаров СССР – высший коллегиальный орган исполнительной и распорядительной власти с 1923–1946гг.].

Берзин считал такой контингент благодатной почвой для привлечения к работе в военной разведке. Только вот ОГПУ подобные поползновения со стороны Разведупра не приветствовало. Не для того оно собирало специалистов, разбежавшихся по заграницам, чтобы военные разведчики отправляли их обратно, снабдив легендой и заданием. Однако некоторых удавалось отстоять и взять под свое крыло.

Возвращали в Советский Союз не только гражданских специалистов, согласились амнистировать даже белых офицеров, но с каждым работали индивидуально, прежде чем дать разрешение на въезд. Советские посольства были завалены просьбами возвращенцев и работой по ним. Сотрудники ОГПУ и крышевые оперативные работники Разведупра в посольствах проверяли тщательно каждого кандидата на возвращение. Не хотелось получить сюрприз в качестве агента иностранной разведки, которому собственными руками поставили бы визу в паспорт.

Хотя, конечно, это было непаханое поле для контрразведки, однако именно там, за границей, имело смысл Разведупру приглядываться к возможным будущим кандидатам. Поэтому Берзин очень внимательно и лично отбирал сотрудников в легальные зарубежные разведаппараты, понимая, какая ответственность ляжет на их плечи. Это касалось работы по бывшим солдатам и офицерам Белой армии. Солдат амнистировали без дополнительных условий, но отсматривать-то их биографии и стараться понять, чем они жили и дышали в эмиграции, все же приходилось с не меньшей тщательностью.

Помимо европейских стран прибывали эмигранты из Монголии и Китая, на которых только летом 1924 года распространилась амнистия советской власти. Возвращались тысячами, десятками тысяч.

По распоряжению Дзержинского Зейбот сменил в свое время на посту начрегиструпра Ленцмана (тоже представителя латышских стрелков) и по распоряжению же Дзержинского передал теперь дела Берзину.

Загвоздка была не только в осознанном решении Зейбота, что он не потянет на этом посту в новом ритме, в новой мировой обстановке, когда в воздухе снова ощутимо пахнет войной. А в Советской России нюх на войну был обостренным – совсем недавно положили буденовки и шинели в сундуки, а шашки повесили на стену над кроватью… Причина смены руководства Разведупра заключалась и в недавних провалах агентуры. Руководство страны болезненно отреагировало на неудачи. Феликс Эдмундович, возглавивший ВСНХ, но не переставший быть председателем ОГПУ, принимал решения быстрые и кардинальные.

III. Поэтический салон