Танго с Пандорой - Дегтярева Ирина Владимировна - Страница 11

– Ян Карлович, а вам не кажется, что это больше работа для ОГПУ?

– Отчасти. – Берзин задумчиво пригладил седые волосы. – Наши поля деятельности зачастую пересекаются. В том числе и с сотрудниками Коминтерна. Тут же не может идти речь о том, чтобы получать информацию от сих до сих. Если нашему разведчику или источнику будут идти сведения, скажем, политического характера, он же не откажется их получить. Как и сотрудник ОГПУ возьмет данные стратегической разведки – где, кто, когда и сколько вооружения, места дислокации и тому подобное. Лишь бы шли эти самые сведения. Лишь бы найти ту самую точку приложения… Тем более действия генштаба Финляндии – это ли не наша забота?

Ворошилов снова выбрался из-за стола и стал прохаживаться.

– Не хотелось бы, чтобы возникли у нас противоречия с Феликсом Эдмундовичем, – проговорил нарком с недовольством.

– Не возникнут, это сфера деятельности Разведупра. Одно из наших важнейших направлений на данном этапе – Финляндия. В качестве мер противодействия противнику, находящемуся в непосредственной близости к границе Советского Союза и пытающемуся вести разведку с помощью белоэмигрантов, мы задействовали разведчика – молодого и перспективного, не так давно привлеченного к работе. Надежный, с хорошей легендой, в теле как раз той боевой белоэмигрантской организации «Финское бюро Центра действий», которая самым тесным образом контактирует с финской военной разведкой. Наш человек напрямую получает от них разведзадания, их выполняют его люди на нашей территории, а мы кормим их дезой. Там же, в Хельсинки, есть еще наш агент – источник, который занимается тем же, но уже в другой эмигрантской группе.

На Якорной площади было пронзительно холодно и ветрено. Как всегда бывает в Кронштадте, сером и унылом. Пахло табаком-самосадом, дым куривших на площади матросов не сносило даже порывами ветра, и он въедался в бушлаты, в мозг чем-то грубым и безнадежным. Периодически кто-то хрипло кричал: «Власть Советам, а не партиям!» – и добавлял трехэтажным свое личное мнение по этому поводу.

Тут главное было, чтобы не затоптали. Иван не видел никогда такую толпу разом. Тысячи черных бушлатов, серые усталые лица, полуголодные, обозленные, подогретые белоэмигрантской пропагандой, которая просачивалась на флот отчего-то лучше даже, чем в сухопутную Красную Армию.

Прибывший на митинг Калинин пытался унять толпу, тряс узкой бородкой, что-то невнятное говорил, кажется, даже угрожал, но его обрывали, кричали ему не столько агрессивно, сколько для того, чтобы сбить оратора с мысли и прогнать поскорее. Хотелось водки и в тепло. И снова кто-то поблизости хрипло заводил: «Советы без коммунистов!»

Потом через несколько дней, когда события развернулись в боевые действия, у Ивана была только одна задача – не попасть под раздачу. Пулемет не будет разбирать, где свой, где чужой, скосит всех.

Штурм Котлина был жестокий. Но уже тогда Иван примкнул к группе, которая собиралась, в случае чего, рвануть «к чухонцам», как они называли финнов. Один из группы был в прошлом белогвардейцем, перековавшимся еще в Гражданскую, но сейчас вспомнившим былое, – Матвей Колокольцев. Он и дотащил раненного в ногу Ивана к финнам.

«Чухонцы» не обрадовались очередному наплыву эмигрантов, тем более таких низкопробных, как обычные крестьяне. Тут уж не бароны, князья… Пожиже. Впрочем, тех, кто хотя бы сидел около графьев, сразу отсепарировали, и ими занялись особо. В ту же группу попал раненый Иван, правда, чуть позже, пролежав в госпитале три недели. К счастью, пуля не задела кость, но, пока добирались по снегу и льду, все же началось воспаление, которое проходило трудно. Последние несколько месяцев Иван вдоволь не ел, да и дома с едой была напряженка. А потому ослабленный организм трудно восстанавливался. С другой стороны, в этом заключалось преимущество, он попал в оборот финской контрразведки позже остальных.

Пришли к нему в палату. Иван уже поправился, на днях готовился к выписке, но, видимо, финские контрразведчики решили, что здесь будет проще его разговорить, чем при официальном опросе в приемной их службы.

Двое их было. Оба крепкого телосложения, словно слепленные из квадратов, из карельского камня, глаза ясные, голубые у обоих. Вежливые, строгие, спокойные. Говорил больше один. По-русски. Второй молча слушал, стоя у широкого подоконника.

Здания в Хельсинки, как и во многих городах Финляндии, во множестве похожи на петербургские или московские. Та же архитектура – царская, Российской империи. Госпитальные палаты большие, с четырехметровыми потолками. Эти двое казались лилипутами в таком помещении.

С первых же слов, когда назвал свои имя и фамилию, Иван начал проситься в Россию:

– Отправьте меня обратно. Если бы знал, что потащат сюда раненым, лучше б застрелился! Друзья оказали медвежью услугу.

– Вам не нравится Финляндия?

– При чем тут это… – пробормотал Иван. В больничных пижаме и халате он чувствовал себя раздетым рядом с этими господами в костюмах и замолчал, замкнулся.

– Вы вроде бы охотно участвовали в восстании. Вас ведь не устраивает политика, которая проводится сейчас коммунистами?

Иван пожал плечами и отвернулся к стене.

– И все-таки для вас опасно возвращаться, вы будете казнены, как и те ваши товарищи, что не успели пересечь границу.

– Да дело не во мне! – вспыхнул он. – Родители у меня в Москве. Пожилые люди. Теперь их наверняка начнут преследовать власти. Я должен вернуться!

– Этим вы им не поможете. А попытаться переправить их через границу мы могли бы, если бы вы прекратили истерить и оказались бы полезны нам, – это сказал уже второй контрразведчик от окна, тоже по-русски.

– Неужели такое возможно? – Иван сел на кровати и поморщился от боли в ноге. В глазах его вспыхнула надежда. – Старики беспомощные, отчаявшиеся… При одной мысли о них у меня темнеет в глазах. Я, кажется, на все готов, чтобы их вытащить оттуда. И ведь говорил им, что нельзя соваться в нынешнюю Россию. Нет, их, видите ли, ностальгия замучила. Рвались посетить родные могилы. А приехали на пепелище. Нет уже той России!

– Откуда приехали? – спросил контрразведчик и наконец оторвался от окна, за которым совсем почернело. Зимой тут темнеет рано. На светлое время солнцу отводится лишь несколько часов. Едва взошло, и извольте заходить обратно.

– Из Аргентины. Мы уехали еще до революции. Там только тратили, ничего толком заработать не удалось. Вот и вернулись…

Ему несложно было придерживаться легенды, которую без особого труда можно проверить. При этом никакой опасности для сестер, остававшихся за кордоном, и для родителей это не несло. Мать с отцом планировалось спрятать. Если придут агенты белогвардейского движения проверять в Москве, родственники в Кунцево нехотя и шепотом сообщат об их внезапном аресте. На самом деле Краты будут жить под другой фамилией и в другом месте.

IV. Берлинская девушка

В книжном магазине пахло клеем и типографской краской. Эти любимые с детства запахи, сулившие долгие часы с чашкой горячего шоколада и наедине с приключениями, в которые Ида погружалась с головой, настраивали на созидательный лад. Она любила, пока нет покупателей, заниматься изучением иностранных языков, уже бегло читала по-французски. Английский освоила еще раньше. Около полугода пробыла у сестры в Североамериканских Соединенных Штатах.

Америка оглушила ее своей грандиозностью, высокими домами, безработицей, толпами бедных людей, хватающихся за любую работу, полным интернационалом – от этой разноязыкости кружилась голова, поразила контрастом между богатством и бедностью.

В Германии было не такое разнородное общество. Хотя там существовала аристократия, и это их высокомерие выводило из себя больше, чем если они были бы просто богаты. Практически все руководство страны, все ключевые посты занимали люди с приставкой «фон унд цу» к фамилии.