Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 26

Как же грамотно она работает с собственными эмоциями.

Остаток завтрака прошёл в относительной тишине. Елена не сдавалась — касалась моего плеча, когда передавала хлеб, наклонялась ближе, чем нужно, когда подливала вино, задавала вопросы томным голосом. Я сосредоточился на еде и отвечал односложно. Мясо было вкусным, хлеб свежим, овощи — так себе. Вино я не трогал. Пить перед боем — идея из разряда «как умереть быстро и глупо».

Марек поднялся первым, отодвинув пустую тарелку.

— Пойду проверю оружие, наследник. Подойдёте, когда закончите.

Сбегаешь, капитан? Бросаешь меня наедине с этой женщиной? Спасибо, очень благородно.

Дверь за ним закрылась, и Елена мгновенно преобразилась — будто сбросила маску, которую носила всё утро.

— Все вон, — бросила она служанкам, застывшей у стены, и в голосе не осталось ничего от той мягкой, испуганной женщины, которая встретила нас за завтраком. Это был приказ, короткий и властный, не терпящий возражений.

Служанки исчезли так быстро, будто растворились в воздухе, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от остального мира.

Елена повернулась ко мне, и я увидел, как её пальцы потянулись к шнуровке на вороте платья. Она не стала возиться с узлами — просто дёрнула, резко, почти зло, и шнурок лопнул с сухим треском. Ткань разошлась, и платье соскользнуло с обоих плеч, обнажая ключицы, верхнюю часть груди и край кружевной сорочки, под которой угадывались тёмные круги сосков.

А потом она просто шагнула ко мне, одним плавным движением перекинула ногу через мои бёдра и опустилась сверху, прижимаясь всем телом так, что я почувствовал её тепло даже сквозь несколько слоёв ткани между нами. Её бёдра сжали мои, руки легли на плечи, и она наклонилась так близко, что я видел крошечные золотые искры в её тёмных глазах и чувствовал её дыхание на своих губах.

— Артём, — голос стал низким, хриплым, почти мурлыканьем, — я хочу, чтобы вы знали… что бы ни случилось сегодня, я навсегда запомню, что вы для меня сделали.

Её бёдра медленно качнулись, и это движение отозвалось во всём моём теле горячей волной, от которой перехватило дыхание. Духи окутали меня плотным облаком — что-то тяжёлое, сладкое, дурманящее, с нотками мускуса и каких-то ночных цветов. Её пальцы скользнули от моих плеч к вороту рубашки, потянули ткань в стороны, и я почувствовал прикосновение прохладных ладоней к голой коже груди.

Тело решило напомнить мне, что ему семнадцать лет и что те две служанки пару дней назад — это совсем не то. Лиза и Анна были милыми, податливыми, благодарными за каждое прикосновение, но они понятия не имели, что делают. Неопытные девочки, которых я вёл от начала до конца.

А эта… эта была настоящей женщиной, которая точно знала, как работает мужское тело, и использовала это знание как оружие. Каждое её движение было выверенным, каждое прикосновение било точно в цель, и я с ужасом понимал, что она разбирается в этом деле не хуже меня. А может, даже лучше.

Кровь прилила туда, куда ей приливать совершенно не следовало, и я понял, что Елена это тоже почувствовала — по тому, как она едва заметно улыбнулась и качнула бёдрами снова, медленнее, настойчивее, прижимаясь именно туда, куда нужно.

В голове помутнело, мысли стали вязкими и тягучими, как мёд на солнце, и единственное, чего хотелось — это зарыться лицом в её шею, вдохнуть этот дурманящий запах поглубже и забыть обо всём: о дуэли, о Корсакове, о том, что эта женщина явно что-то скрывает и использует меня в какой-то своей игре.

Её губы коснулись моей щеки, скользнули к уху, и я услышал жаркий шёпот:

— Позвольте мне отблагодарить вас… по-настоящему…

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Мужики вообще плохо соображают, когда красивая женщина сидит у них на коленях и делает всё, чтобы они перестали соображать окончательно. А мужики в семнадцатилетних телах, переполненных гормонами, соображают ещё хуже. Тело орало «да, да, боже, да!», член стоял так, что было почти больно, а мозг где-то на заднем плане вяло пытался достучаться с табличкой «это манипуляция, идиот, она тебя использует».

Я перехватил её запястья, и это потребовало всей силы воли, которая у меня ещё оставалась, потому что каждая клетка тела вопила, что я совершаю чудовищную ошибку. Отвёл её руки от своей груди, удерживая крепко, но не грубо, и заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Баронесса, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя это было непросто с учётом того, что творилось у меня в штанах. — Давайте начистоту. Вы красивая женщина. Очень красивая. И моё тело прямо сейчас очень убедительно доказывает, насколько вы мне нравитесь.

Она улыбнулась, приняв это за капитуляцию, но я продолжил:

— Но я не настолько отчаявшийся, чтобы трахать женщину, которая раздвигает ноги только потому, что боится — вдруг я сбегу. Я дал слово, что помогу вам с Корсаковым, и слово Морна не нуждается в дополнительных гарантиях в виде секса. Если вы думаете иначе — вы меня оскорбляете.

Улыбка застыла на её лице, будто кто-то остановил время. Несколько секунд она смотрела на меня, и я видел, как за её глазами что-то щёлкает, перебирает варианты, просчитывает следующий ход. Потом медленно поднялась с моих колен и повернулась спиной, подтягивая платье обратно на плечи.

И я невольно залип взглядом на её заднице — круглой, упругой, идеально очерченной тонкой тканью сорочки, которая скрывала ровно столько, чтобы воображение дорисовало остальное. Она наклонилась, поправляя подол платья, и сорочка натянулась так, что я разглядел каждый изгиб.

Ну почему всегда так? Почему именно стервы и манипуляторши получают такие задницы? Где справедливость, я вас спрашиваю? Где она⁈

В глубине души проснулся голосок, который ехидно поинтересовался: а не идиот ли ты, Артём? Вот это всё могло быть твоим. Прямо сейчас. На этом столе. Или на полу. Или у стены — с такой женщиной наверняка было бы интересно.

Я велел голоску заткнуться. Он неохотно подчинился, но напоследок показал мне средний палец.

— Как хотите.

Голос стал холодным. Она развернулась и вышла из столовой, не оглядываясь, и каблуки простучали по коридору быстрее, чем обычно. Злится. Хорошо. Злость — это честнее, чем-то представление, которое она разыгрывала.

Я выдохнул и посмотрел вниз.

Стояк всё ещё никуда не делся.

Предатель.

Посидел ещё минуту, приводя себя в порядок и дожидаясь, пока кровь вернётся в голову, где ей и положено быть. Потом поднялся и вышел во двор.

Марек уже стоял у стены, проверяя моё оружие, когда ворота скрипнули и во двор въехал одинокий всадник.

Это был Игорь Корсаков — сын барона-психопата.

Он спешился и пошёл к нам через двор, засунув руки в карманы. Походка неуверенная, плечи ссутулены, но взгляд прямой и твёрдый. Странное сочетание. Тело говорило «я хочу провалиться сквозь землю», а глаза — «но сначала скажу, что должен».

Марек мгновенно напрягся и шагнул вперёд, загораживая меня, будто я был хрустальной вазой, а не человеком с мечом.

— Стоять. Чего тебе нужно?

Игорь остановился в нескольких шагах и поднял руки, показывая пустые ладони.

— Мне нужно поговорить с наследником Морнов. Один на один. Это важно.

Марек бросил на меня вопросительный взгляд: «Ну и что с этим делать?». Я кивнул, и капитан неохотно отступил в сторону, хотя руку с рукояти меча так и не убрал. Правильно. Мало ли что.

Игорь подошёл ближе и посмотрел мне прямо в глаза. В четырнадцать лет он уже умел держать взгляд так, как многие взрослые не научились за всю жизнь. Интересный мальчишка. Явно не в папашу пошёл.

— Вы наследник дома Морнов, — начал он без предисловий, и голос звучал ровно, по-взрослому. — Пусть опальный, но всё равно Морн. Если мой отец вас убьёт — а он убьёт — ваш род не оставит это просто так. Будет расследование, давление, возможно война. Отец этого не понимает. Или ему плевать.

Мальчишка привык думать за двоих. Это читалось в каждом слове, в каждой интонации. Пока папа рычит и машет мечом, сын просчитывает последствия.