Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 104

Глава 8

Друг Стаи

Сначала было тепло.

Не то тепло, от которого кожа лопается и воняет горелым мясом, а другое – мягкое, глубокое, которое забиралось под кожу и делало там что‑то странное. Щекотало изнутри, покалывало тысячей мелких иголок, и там, где покалывало, начинало чесаться так, что хотелось содрать с себя всё к чертям собачьим.

Я попытался пошевелить рукой, чтобы почесаться, и рука послушалась. Это было неожиданно. Последнее, что я помнил, как руки вообще отказывались работать, висели вдоль тела как два куска варёного мяса.

Открыл глаза.

Потолок.

Я начинаю подозревать, что в прошлой жизни чем‑то обидел бога потолков, и теперь он мстит. Каждый раз, когда прихожу в себя, то первым, что я вижу – это потолок. В поместье Морнов – потолок. В поместье Стрельцовой – потолок. В комнате трактира – потолок с подозрительными пятнами. Хоть бы раз очнуться, глядя на что‑нибудь другое. На море там, на горы, на красивую женщину в конце концов. Но нет. Потолок. Всегда долбанный потолок.

Этот, по крайней мере, был приличным. Белый, побелённый, с одинокой трещинкой в углу. Ни бурых пятен, ни плесени, ни балок, готовых рухнуть на голову. Солнечный луч падал наискось и высвечивал пылинки, которые лениво кружились в воздухе, и это было даже красиво. Почти идиллия.

Где‑то за окном орала ворона. Звук был таким обычным и нормальным, что я несколько секунд просто лежал и слушал.

Ворона. Солнце. Чистый потолок.

Либо я всё‑таки сдох и снова переродился в новом мире, либо меня дотащили до нормального жилья. Учитывая, в каком состоянии я отключился, первый вариант казался даже более вероятным.

В комнате пахло травами. Не теми травами, которые курят в портовых притонах, а лечебными – что‑то горьковатое, что‑то с мятой, что‑то ещё, чему я не знал названия. Запах въелся в простыни, в подушку, в сам воздух, и от него немного кружилась голова. Или это от того, что я провалялся хрен знает сколько времени.

– Лежите спокойно, – сказал кто‑то справа. – Я почти закончил.

Голос был незнакомый. Старческий, чуть скрипучий, но спокойный.

Я скосил глаза.

Старик. Лет шестьдесят с хвостиком, седая борода, лицо в морщинах. Сидел на табурете рядом с кроватью, положив руки мне на грудь. От них шло зеленоватое свечение, тусклое, как лампа с почти выгоревшим маслом, и именно оттуда расползалось это странное тепло с покалыванием.

Дежавю. После боя с Корсаковым я тоже вот так очнулся – на спине, с чьими‑то руками на груди и полным непониманием, какого чёрта происходит. Только тогда надо мной орудовал обычный лекарь, а сейчас…

Я моргнул, активируя дар.

«Герман Щукин. Маг‑целитель. Ранг В. Потолок – А (не достигнут). Эмоциональное состояние: сосредоточенность (67 %), профессиональный интерес (22 %), усталость (11 %).»

Откуда в этой дыре взялся целитель ранга В? Таких обычно расхватывают столичные госпитали или частные клиники для богатых. А тут Рубежный, край Империи, и вдруг маг, который мог бы лечить разного рода графов.

Тут одно из двух: либо Марек продал почку, либо старик чем‑то крепко провинился и его сослали на границу вместе со мной.

А ещё «профессиональный интерес» в его эмоциях настораживает. Обычно врачи так смотрят на пациентов, которые по всем правилам должны лежать в гробу, а не на кровати.

Впрочем, по сравнению с врачом, который штопал меня после Корсакова, это совсем другой уровень. Тот был хорош, но работал по старинке: иголка, нитка, бинты и «потерпите, сейчас будет неприятно». А этот просто положил руки, и раны затягиваются сами.

М – магия.

На руке у старика была печать. Зелёная, с органическими узорами, которые напоминали переплетение корней или стеблей какого‑то растения. Узор тянулся от запястья до локтя и светился в такт с его ладонями – когда свечение на груди усиливалось, печать разгоралась ярче.

Тепло усилилось. Покалывание превратилось в жжение, потом в зуд, потом снова в покалывание, и я стиснул зубы, чтобы не начать чесаться прямо посреди процедуры.

Помнится, где‑то читал, что целительская магия ускоряет естественные процессы организма. Заживление, регенерацию и всё такое. Звучит, вроде как, приятно, пока не понимаешь, что «ускоренное заживление» означает «весь зуд, который ты чувствовал бы неделю, сжатый в несколько минут».

Когда в следующий раз буду подыхать, попрошу, чтобы лечили по старинке: бинтами, мазями и тремя месяцами постельного режима. И чтобы служанки приходили каждый день обрабатывать мне раны мягкими ладошками.

И чтобы говорили нежно так, с придыханием: «Ах, молодой господин, вам же так больно, потерпите ещё немножко…». И наклонялись при этом пониже, чтобы я мог оценить всю глубину их сочувствия.

А потом одна скажет: «Господин, вам нужно расслабиться, давайте я помогу…», и полезет под одеяло проверять, всё ли там зажило как надо. А там как бы ничего и не болело.

Три месяца такого лечения – и я готов буду на новый подвиг. А может даже на два.

Но вместо этого у меня рой муравьёв под кожей и бородатый дед. И не дай бог он полезет под одеяло – голову оторву.

– Руки поднимите, – сказал старик. – Медленно. Хочу посмотреть, как там дела.

Я выполнил просьбу и несколько секунд просто смотрел на них, потому что это были не мои руки. То есть формально мои – те же пальцы, та же форма, тот же размер. Но кожа…

Розовая. Гладкая. Нежная, как у младенца. Ни волдырей, ни ожогов, ни той корки из запёкшейся крови и обугленной плоти, которую я видел в последний раз. Просто новая кожа, которая выросла взамен старой.

Я согнул пальцы. Разогнул. Сжал в кулак. Кожа натянулась и чуть заныла, но послушалась.

– Неплохо, – сказал старик, разглядывая результат своей работы. – Очень неплохо. Ткани приняли магию лучше, чем я ожидал.

– Ну хоть что‑то, – выдохнул я. – С даром не повезло, так хотя бы регенерируй как ящерица.

Старик хмыкнул, но ничего не сказал. Убрал руки с моей груди, и свечение погасло. Сразу стало холоднее, и я только сейчас понял, насколько привык к этому теплу за те несколько минут, что был в сознании.

– Господин Ковальски, – сказал целитель, не оборачиваясь. – Воды ему дай. И не ту дрянь, которую вы пьёте, а нормальную, из кувшина на столе.

Я повернул голову и увидел капитана.

Выглядел он паршиво. Лицо серое, осунувшееся, под глазами такие мешки, что в них можно было бы овёс возить. Левая рука на перевязи, и двигался он осторожно, будто боялся, что от резкого движения из него что‑нибудь вывалится. Но на ногах. Живой. И в глазах всё та же упрямая злость, которую я видел ещё там, у мельницы.

– Держи, – он протянул мне кружку здоровой рукой.

Я сел, опираясь на локоть, взял кружку и выпил залпом. Вода была прохладной и чистой, и когда она потекла по горлу, я понял, что это лучшее, что я пробовал за обе свои жизни. Серьёзно. Никакое вино, никакой эль, никакие изысканные напитки с президентских приёмов не могли сравниться с этой простой водой из глиняного кувшина. Наверное, так чувствуют себя люди, которых вытащили из пустыни после недели блужданий.

– Ещё.

Марек молча забрал кружку, налил снова и вернул. Я выпил и эту, уже медленнее. Горло наконец отпустило, и голос перестал звучать как предсмертное карканье.

– Сколько я провалялся?

– Полтора дня, – Марек сел на стул у кровати, двигаясь так, будто каждое движение стоило ему отдельного усилия. – Ты отключился там, у мельницы. Мы думали… – он запнулся и махнул здоровой рукой. – Неважно. Гвардейцы одолжили телегу и довезли тебя сюда.

Полтора дня. Неплохо так. В прошлой жизни я как‑то проспал двое суток после особенно удачной вечеринки, но там был алкоголь, музыка и минимум две девушки, имена которых я так и не вспомнил. А тут горящая мельница, два десятка трупов и ледяной шип в боку. Разные виды веселья, но организм реагирует похоже.