Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 103

Не подведи её, Артём. Не смей упасть. Не сейчас.

Балка надо мной застонала.

Я рванул вперёд, таща её за собой.

Не знаю, откуда взялись силы. Ноги давно отказали, лёгкие горели, а сердце колотилось так, что казалось – ещё удар, и оно просто лопнет. Но я бежал, потому что балка уже падала, и если не успею, то мы оба останемся под ней. Тащил её за руку, не оглядываясь, слыша за спиной треск и грохот.

Выскочили наружу за секунду до того, как потолок рухнул.

Волна жара ударила в спину и швырнула нас вперёд. Я упал, разворачиваясь в воздухе, чтобы принять удар на себя, и она рухнула сверху, вцепившись в мою куртку обеими руками.

Лежал и слушал грохот за спиной. Треск ломающегося дерева. Рёв огня, пожирающего то, что осталось от здания. Глухие удары падающих балок.

Потом стало тихо. Только потрескивание пламени и чьё‑то тяжёлое дыхание совсем рядом. Её дыхание.

Живая. Она живая.

– Там ещё трое, – сказал я в землю.

И попытался встать.

Не получилось. Руки подломились, едва я попытался на них опереться.

Попробовал ещё раз. Локти разъехались. Ещё раз. Ещё.

Руки дрожали так сильно, что просто не держали. Ноги вообще не слушались, лежали как чужие, как два бревна, приделанные к телу по ошибке. Тело отказало. Просто взяло и отказало, окончательно и бесповоротно, и я лежал в грязи, чувствуя, как в глазах щиплет от чего‑то горячего и солёного.

Там ещё три химеры. Ещё три. И я не могу до них добраться.

– Дайте дорогу!

Я повернул голову и увидел, как тот самый гвардеец с веснушками, которого капитан останавливал взглядом, срывает с себя плащ и бежит к мельнице.

– Стоять! – рявкнул капитан. – Это приказ!

Парень не обернулся. Даже не сбавил шаг. Просто нырнул в дым и исчез, будто приказа не существовало.

Секунда. Другая.

– Помогите ему подняться, – сказал кто‑то рядом со мной.

Чьи‑то руки подхватили меня под локти. Осторожно, почти бережно, будто боялись сломать. Я поднял голову и увидел двух гвардейцев, немолодых уже мужиков. Они смотрели на меня странно, без того равнодушия, которое было раньше.

– Давай, поднимаем, – сказал один из них напарнику. – Аккуратнее.

Ещё один гвардеец сорвался с места и побежал к мельнице. Потом ещё двое. Потом ещё трое. Они бежали молча, на ходу срывая плащи и прикрывая ими лица, и никто из них не оглянулся на капитана.

– Стоять! – капитан уже не рявкал, а орал, срывая голос. – Я сказал стоять, мать вашу! Это приказ! Вернитесь немедленно!

Никто не вернулся. Никто даже не замедлился.

Капитан стоял посреди двора с открытым ртом и смотрел, как его люди один за другим исчезают в дыму. Пламя отбрасывало оранжевые блики на его лицо, и в этом свете он выглядел старше, растеряннее. Человек, который привык отдавать приказы и привык, что их выполняют. А тут – ничего. Пустота. Будто он кричал в стену.

Челюсть у него ходила ходуном, и я видел, как он пытается что‑то сказать, подобрать слова, которые вернут ему контроль над ситуацией.

И он всё‑таки подобрал.

Такого набора ругательств я не слышал даже от портовых грузчиков. Он крыл своих людей, их матерей, отцов и всех предков до седьмого колена. Потом переключился на меня, на химер, на эту проклятую мельницу и на того идиота, который её построил. Потом досталось городскому совету, гарнизонному командованию и лично Императору, который, видимо, был виноват во всём происходящем просто по должности.

А потом он замолчал, сорвал с себя плащ и побежал следом за своими людьми.

Я смотрел, как его силуэт растворяется в дыму, и чувствовал странное. Не торжество, не злорадство. Просто усталость. Такую глубокую, что даже думать было тяжело.

Вокруг суетились люди. Те гвардейцы, что остались снаружи, те двое, что держали меня под руки, ещё кто‑то, кого я не разглядел. Голоса сливались в неразборчивый гул, и я ловил только обрывки: «…воды принеси…», «…держи её, держи…», «…куда, дурак, там же…».

Время тянулось странно. То замирало, то прыгало вперёд рывками. Вот я стою, опираясь на чужие руки. Вот уже сижу на земле, прислонившись спиной к какой‑то бочке, и не помню, как тут оказался. Вот кто‑то суёт мне в руки флягу с водой, но пальцы не слушаются, и фляга выскальзывает, расплёскивая воду по земле. Я смотрю на растекающуюся лужу и не могу заставить себя пошевелиться.

Из мельницы вынесли ещё троих.

Сначала старого пса. Седой, сгорбленный, он обмяк на руках у несущего его солдата и даже не открыл глаза. Просто висел, как тряпичная кукла, и только слабое движение груди показывало, что он ещё жив.

Потом парня‑лиса, молодого, с обожжённым боком. Он шёл сам, опираясь на плечо гвардейца, и смотрел прямо перед собой остекленевшим взглядом.

И последней – девочку. Совсем маленькую, лет семь‑восемь на вид, с круглыми ушами и длинным голым хвостом. Мышь, наверное. Или крыса, я плохо разбираюсь. Тот самый веснушчатый парень прижимал её к груди и закрывал от искр собственным телом. Она вцепилась в его куртку обеими руками и не отпускала, и он что‑то бормотал ей на ухо, тихо и успокаивающе, как бормочут маленьким детям, когда те просыпаются от кошмара.

Крыша мельницы рухнула через полминуты после того, как последний гвардеец выскочил наружу. Грохот был такой, что заложило уши, а столб искр взметнулся в небо и рассыпался там, как фейерверк. На несколько секунд стало светло, почти как днём, и я увидел лица вокруг. Усталые, закопчённые, мокрые от пота. Живые.

Все живые. И люди, и химеры. Мы успели.

Потом снова стало темно, только пламя гудело и трещало, пожирая то, что осталось от здания.

Руки лежали у меня на коленях. Я смотрел на них и не узнавал. Волдыри, кровь, содранная до мяса кожа. Обгоревшие манжеты куртки, из‑под которых виднелось что‑то красное и влажное. Это были мои руки, я это понимал, но боль была где‑то далеко, будто принадлежала кому‑то другому.

Зайчиха сидела рядом.

Она не ушла, не забилась в угол, как остальные. Не отползла подальше, не спряталась за чью‑нибудь спину. Просто сидела и смотрела на меня своими огромными тёмными глазами, в которых отражались отблески пожара.

– Всё, – сказал я ей.

Голос был чужой, будто кто‑то провёл наждаком по стеклу.

– Мы вытащили всех.

Она ничего не ответила. Придвинулась ближе и прижалась к моему плечу. Я почувствовал, как она дрожит, мелко и часто, и как её пальцы осторожно касаются моей руки, стараясь не задеть ожоги.

Капитан гвардии появился из темноты и остановился передо мной. Форма чёрная от сажи, плащ прогорел в нескольких местах, на щеке блестел свежий ожог. Он тяжело дышал, и грудь ходила ходуном, как у загнанной лошади.

Несколько секунд он просто стоял и смотрел. На меня. На зайчиху. На остальных химер, которых его люди укладывали на расстеленные плащи и поили водой. На веснушчатого парня, который всё ещё держал девочку‑мышь на руках и не собирался отпускать.

– Зачем? – спросил он наконец.

Я молчал. Не потому что не хотел отвечать, а потому что не знал, как объяснить. Там были клетки. В клетках сидели те, кто не мог выбраться сам. Я мог дойти. Вот и всё. Какое тут, к чёрту, «зачем»?

– Потому что мог, – сказал я.

Капитан потёр лицо ладонью, размазывая сажу по щекам.

– Я думал, вы, Морны, только языком молоть умеете, – сказал он. – Политика там, интриги, красивые слова на балах. А вы…

Он не договорил. Махнул рукой, развернулся и пошёл к своим людям.

Я хотел сказать что‑то в ответ. Что‑нибудь остроумное, или хотя бы просто «спасибо». Но глаза закрывались сами, и слова растворялись где‑то на полпути от мозга к языку.

Темнота подступала мягко, без боли, обволакивала со всех сторон, и сопротивляться ей не было сил. Да и не хотелось.

Последнее, что я почувствовал – тепло. Зайчиха прижималась к моему боку, и её дыхание щекотало шею, ровное и спокойное.

Живая. Они все живые.

С этой мыслью я провалился в темноту.