Инженер Петра Великого 13 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 45

Однако за этой пряничной идиллией отчетливо проступало беспокойство. Горожане, высыпавшие на тротуары поглазеть на процессию, жались к стенам. На пыхтящие «Бурлаки» они косились с суеверным ужасом, словно на колесницы Апокалипсиса, а суровые лица моих преображенцев вызывали у них лишь бессильную злобу. Мы были чужеродным элементом в этом уютном европейском вертепе.

Прием во дворце, устроенный Августом Сильным — курфюрстом Саксонии и, по совместительству, королем Польши, — больше напоминал поминки по суверенитету. Вежливость сквозила в каждом поклоне, музыка фальшивила, словно оркестр играл на расстроенных нервах, а вино в бокалах казалось кислым.

Страх Августа читался без всякого полиграфа. Курфюрст старательно избегал встречаться взглядом с Петром, а его пухлые, унизанные тяжелыми перстнями пальцы выбивали нервную дробь. Впрочем, страх этот густо замешивался на ненависти. Гордого монарха сжигала изнутри унизительная зависимость от «варварского» царя. Он прекрасно помнил позорное бегство от шведов и то, что польскую корону ему вернули исключительно русские штыки. Моя «волшебная шкатулка», работающая по принципу гильотины, и применение «Благовония» добавляли красок в его ночные кошмары. Для него мы были непредсказуемой силой.

Затерявшись в тени за широкой спиной Меншикова, я внимательно наблюдал. С этой позиции открывался отличный вид на группу польских шляхтичей, оккупировавших пространство у камина. Десяток колоритных фигур в ярких, расшитых золотом кунтушах, с закрученными усами и лицами, полными фамильной спеси. Система распознавания «свой-чужой» сработала мгновенно. Досье Ушакова не врали: передо мной стояли те самые «патриоты», магнаты, превратившие наш путь из России в полосу препятствий с сожженными мостами и отравленными колодцами. Здесь, в сердце Дрездена, в гостях у нашего официального союзника, они чувствовали себя хозяевами положения.

Диалог двух монархов не клеился с первых минут. Петр, чувствуя фальшь и сопротивление, мрачнел, нависая над собеседником грозовой тучей. Он пытался перевести разговор в конструктивное русло — победа над французами, укрепление альянса перед лицом Лондона и Вены. Август же включил режим саботажа. Отвечал односложно, цедил сквозь зубы фразы о «суверенитете» и «самоуправстве».

— Твои солдаты, брат Петр, — наконец прорвало его, и голос дал петуха от обиды, — ведут себя в моих землях, словно в завоеванной провинции. Фураж реквизируют, девок пугают, трактирщиков разоряют. Моя шляхта ропщет. Жалобы ложатся на мой стол ежедневно!

— Причина ропота твоей шляхты, брат Август, кроется отнюдь не в этом, — голос Петра мгновенно оборвал дипломатические кружева. — они хотят под руку шведа пойти.

Лицо Августа пошло багровыми пятнами. Маска оскорбленного достоинства треснула, обнажив испуганную физиономию интригана, схваченного за руку у кассы. Он судорожно искал слова про верность и союзнический долг, но Петр не собирался давать ему передышку.

— Наблюдаю я твоих «ропщущих», — продолжил царь, кивком указывая на группу у камина. — Больно знакомые физиономии. Эти господа — большие специалисты по «помощи союзникам». Видимо, развлекаются от скуки, пока король в Дрездене прохлаждается.

Это было уже публичное обвинение в пособничестве врагу. Август хватал ртом воздух, напоминая рыбу, вытащенную на лед.

Я продолжал сканировать зал, сохраняя спокойствие. Впереди нас ждал новогодний бал. В целом, дрезденская резиденция Августа Сильного в эту ночь напоминала перегретый паровой котел, готовый взорваться под звуки венского вальса. Тысячи свечей, умноженные хрусталем люстр и зеркальным паркетом, создавали слепящую, галлюциногенную иллюзию праздника. Бриллианты на шеях саксонских красавиц соревновались в блеске с гранями бокалов, а шампанское лилось с щедростью, призванной утопить любой здравый смысл.

Однако за фасадом из пудры, бриллиантов и парчи вибрировало высокое напряжение. Воздух горчил от плохо скрываемой враждебности. Саксонские придворные, перемешанные с польской шляхтой, словно стая гиен, косили глазами в нашу сторону. Наши же офицеры на эти светские уколы отвечали тяжелыми взглядами исподлобья, от которых напомаженные местные франты инстинктивно втягивали головы в плечи. Улыбки здесь напоминали оскал хищников, делящих территорию у водопоя.

Петр возвышался на почетном месте рядом с Августом темным монолитом. К еде он почти не притрагивался, лишь методично осушал кубки с густым венгерским вином. Скрываясь в тени массивной мраморной колонны, я, в своей личине неприметного слуги, сканировал зал. Мы оба ждали. Интуиция, отточенная годами выживания в двух эпохах, подсказывала: этот бал — лишь увертюра к чему-то жесткому и необратимому.

Август из кожи вон лез, пытаясь развлечь своего опасного гостя. Подзывал фавориток с декольте, нарушающими законы физики, травил скабрезные анекдоты, предлагал перекинуться в карты. Тщетно. Царь оставался непроницаем, ограничиваясь короткими, рублеными фразами, от которых курфюрст покрывался липкой испариной, несмотря на прохладу зала.

Польские магнаты, сбившись в кучу, пили шумно и демонстративно, бряцая саблями. Тем не менее, их взгляды магнитом тянуло к фигуре русского царя. Они разглядывали Петра как диковинного зверя в клетке, подсознательно понимая, что прутья этой клетки сделаны из гнилой соломы.

Развязка наступила на смене ритма, когда мазурка уступила место тягучему менуэту. Петр с грохотом опустил тяжелый золотой кубок на столешницу. Металлический лязг прорезал гул голосов подобно пистолетному выстрелу. Оркестр захлебнулся на полуноте. Пары застыли, словно марионетки, у которых обрезали нити.

— Хватит, — голос Петра, негромкий, но густой, заполнил собой все пространство зала, вытеснив светскую болтовню. — Довольно балагана, брат Август. Поговорить надо.

Едва стихло эхо его слов, высокие двустворчатые двери распахнулись, впуская в зал новую фигуру. На пороге, в окружении свиты, застыл седой, сгорбленный, но все еще хранящий властную осанку старик в роскошном, расшитом золотом гетманском жупане. Иван Мазепа.

Появление предателя здесь, в сердце саксонской столицы, казалось невозможным. Ведь наш вход в Дрезден сопровождался грохотом техники и маршем гвардии, о котором знал каждый уличный пес. Однако, прокрутив в голове варианты, я быстро нашел недостающий пазл. Август.

Это была классическая двойная игра саксонского лиса. Курфюрст наверняка тайно привез гетмана, спрятав его в каком-нибудь удаленном флигеле, создав вокруг старика информационный вакуум. Он кормил Мазепу обещаниями, слушал прожекты антирусской коалиции и держал в полном неведении относительно нашего присутствия. Зачем? Чтобы иметь козырь в рукаве. Товар, который можно выгодно продать Петру в знак лояльности или, при ином раскладе, использовать против него. Но Август переоценил свои таланты шулера.

Мазепа зашел в зал с улыбкой победителя, очевидно, предвкушая триумфальную аудиенцию. И тут его взгляд наткнулся на Петра.

Трансформация произошла мгновенно. Улыбка сползла с морщинистого лица, открыв пергаментную кожу. Рука, унизанная перстнями, дернулась к эфесу сабли, но замерла в бессилии. Старый интриган осознал, что капкан захлопнулся. Его «надежный союзник» только что сдал его с потрохами, даже не успев поторговаться.

Сам Август, пойманный врасплох собственной интригой, вскочил, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по белоснежной скатерти пятном, напоминающим артериальную кровь.

— Петр, брат мой… — забормотал он, теряя остатки королевского достоинства. — Какая… какая неожиданность… Гетман… он просто…

Царь игнорировал этот жалкий лепет, не удостоив «брата» даже взглядом.

В зале воцарилась тишина. Скрипач так и замер с поднятым смычком, дамы забыли про веера. Сотни глаз метались между смертельно бледным Мазепой и застывшим в страшном спокойствии русским царем. Исторический маятник качнулся, и обратного хода у него уже не было.

Тяжелый золотой кубок опустился на серебряный поднос. Маска мрачного безразличия сползла с лица царя, уступив место многообещающей улыбке.