Запретные игры с Боссом (СИ) - Ли Стеффи - Страница 17

В свое время она очень хорошо рисовала и подавала большие надежды. Потом нечаянно встретила моего отца, преуспевающего бизнесмена и наследника целой сети престижных галерей.

Они страстно влюбились друг в друга с первого взгляда, как в каком-нибудь старом голливудском кино. Он тут же устроил ее личную выставку. И мама блистала, словно яркая звезда. День ото дня обрастала восхищенными ее талантом поклонниками. Пока неожиданно не забеременела.

Тогда она твердо решила отойти от всех своих художественных дел. И полностью посвятить себя семье. Воспитанию детей. И ее долгожданный первенец, Матвей, никогда ее не разочаровывал. Чего нельзя было сказать о втором сыне – то есть, обо мне.

Меня, также, как брата, отдали в престижную художественную школу, чтобы я мог развить свой отчаянно спавший талант. Но той страсти и искры, которую так тщетно пыталась нащупать во мне моя дорогая мать, так и не возникло.

Как бы воодушевленно я не держал в своей руке карандаш или кисть, белое полотно бумаги совершенно не млело от моих слабых и неумелых прикосновений. Мы с мольбертом не были созданы друг для друга, хоть и симулировали как могли.

Мама могла часами с неподдельным восторгом любоваться работой моего брата. Но, если следом свой рисунок протягивал ей я, то сразу видел такую нескрываемую скорбь в ее красивых голубых глазах, будто я стал виновником зверского исчезновения нескольких видов редких и вымирающих растений, обозначенных на печальных страницах красной книги.

Рисование никогда не увлекало меня так сильно, как Матвея.

Я упорно занимался им только потому, что это очень надо было ей. И только потому, что просто хотел получить похвалу от нее хотя бы один жалкий раз в своей жизни.

Но похвала обычно приходила только от отца. В отличие от моей утонченной мамы, ему было совершенно плевать на то, насколько мы с братом талантливы и одарены. Он всегда интересовался совсем иной стороной живописи. Не той, которая непосредственно и кропотливо создает шедевр, а той, которая может быстро его распознать и грамотно разложить на отдельные составляющие.

И, если первое мне упорно не давалось, то во втором я намного увереннее превосходил своего талантливого брата. Насколько бы хорош он ни был, он всегда был слишком сосредоточен только на своем творчестве и поэтому далеко не всегда легко запоминал имена художников и названия картин, тогда как в моей голове будто всегда существовал отдельный многоярусный каталог.

Мне стоило всего лишь раз увидеть чью-то работу, пробежать глазами описание, чтобы потом намертво запомнить художника, название работы, историю создания, а порой и краски, которыми она была нарисована. А также примерно и всегда крайне верно оценить текущую ценность и стоимость.

Именно поэтому, когда мы с братом выросли и стали самостоятельными, у моих дорогих родителей первый раз в их счастливой жизни возник серьезный конфликт.

Мать была твердо уверена в том, что управление всеми галереями должно обязательно перейти к ее любимому старшему сыну, Матвею. Отец же всегда считал, что их талантливый первенец просто обязан продолжать рисовать и с успехом выставлять свои шедевры, а вот младший сын, то есть я, вполне успешно может заниматься делами «Линии Света».

И сейчас от того, насколько удачно я смогу справиться с организацией этой выставки и показом, зависело то, поменяет ли моя мама обо мне свое устоявшееся мнение или нет.

После того как я бодро с ними поздоровался, она окинула меня своим обычным придирчивым взглядом и недовольно спросила:

— Ты что же, не одет, Антон?

— Мам, сейчас почти десять часов вечера. Я нахожусь в своей квартире. Один. Только что вышел из душа, поэтому, конечно, я не совсем одет. — и это была моя первая ошибка.

Мама почему-то никогда не разрешала нам ходить дома без футболок. Даже в раннем детстве. Она всегда настойчиво подчеркивала, что подобное вызывающее поведение крайне вульгарно и недопустимо.

Мой брат всегда ее беспрекословно слушал. Но не я. Может быть, это тоже сыграло свою коварную роль в том, что мне так и не удалось стать ее любимчиком. Но, в отличие от Матвея, я слишком часто, как она сердито выражалась, «фривольно вставал в вызывающую позу протеста».

— Если бы я знал, что у нас сегодня должен состояться видеозвонок, то обязательно подготовился бы намного лучше. Надел бы свой самый лучший смокинг, чтобы ни в коем случае не огорчать ваши очи.

— Твой брат, к твоему сведению, тоже не знал. — отрезала она, к моему счастью, не различив мой сарказм.

Сильно сомневаюсь, что Матвей не был проинформирован заранее о предстоящем разговоре. Но лучше промолчать. И сделать вид, что я ей верю.

— Если подождете буквально пять минут, то я быстро накину на себя какую-нибудь приличную рубашку, чтобы вы не смущались.

— Не стоит, Антон, — она почти улыбнулась, — Мы с Матвеем просто очень сильно беспокоились о тебе и, разумеется, о предстоящей выставке, так как нам вдруг стало известно, что Савар… отчего-то подумывает перенести свой показ в другую галерею…

Во-первых, не было никакого «мы». Брату всегда было глубоко плевать на мою работу. Он с самого детства был всячески осведомлен о своей уникальности и необыкновенном таланте. И всегда заботился только о своих личных успехах.

Чем именно занимаюсь я, никогда и ни в коей мере его не интересовало. Он обычно только хмуро просил меня не шуметь и не мешать ему создавать новый шедевр, который в ожидаемом будущем обязательно должен покорить сердце нашей дорогой матери.

А моя мать, будем честными и прожженными реалистами, переживала вовсе не за меня. И далеко не за то, что возможная потеря крупного заказа может как-то огорчить ее непутевого младшего сына. Она в первую очередь думала только о своей процветающей галерее и о ее блестящей репутации.

Я всегда был всего лишь инструментом в ее руках. А в ее глазах к тому же неумелым и достаточно посредственным. Оттого и улыбка ее была всегда такой снисходительной и несколько жалеющей. Только я никогда не мог понять, ей жаль меня или все же…себя?

Однако я прекрасно понимал, что она по-своему права. На самом деле я и сам никогда не считал себя кем-то особенным. Или хотя бы немного выдающимся. Я очень четко и отчетливо осознавал, что являюсь самым обычным человеком. Серой и ничем не примечательной посредственностью без особого гена в днк и без каких-либо уникальных умений.

Такой же, как и миллионы других, самых обычных людей на нашей огромной планете Земля, которым их врожденная посредственность совершенно не мешала беззаботно жить и радоваться каждому дню. Спокойно поглощать кислород и бездумно выдыхать углекислый газ. И меня это то нисколько не мучило. Никоим образом не мешало спокойно спать по ночам.

Но для моей матери посредственность всегда была сродни какой-то страшной проказе. Заразе, которую она отчаянно и крайне безуспешно пыталась отскрести от меня. Но вот незадача, она никак не могла найти тот самый волшебный и чудодейственный скребок.

Было время, когда я из кожи вон лез.

Очень старался стать для нее таким, каким она хотела меня видеть. Особенным. Хоть немного выдающимся. Но каждый раз я натыкался на глухое разочарование в ее прекрасных голубых глазах.

Ее сегодняшний неожиданный звонок лишь подтверждал мои самые мрачные опасения. Она снова готовилась взглянуть на меня своим привычным взглядом, который без слов говорил: «Ну вот, ты опять в очередной раз оплошал, мой заурядный сын».

Однако сегодня я одержал хоть и небольшую, но важную победу. И твердо намеревался сделать всё, что было в моих силах, чтобы предстоящая выставка обязательно имела оглушительный успех.

— Мама, откуда у тебя такие пессимистичные и мрачные мысли? Тотти ни о чем подобном даже и не помышляет, — беспечно сказал я, старательно скрывая от самого себя, что ее неверие в меня всё так же сильно может задеть меня, как и в далеком детстве, — Я сегодня лично встречался с Саваром. Всё в силе. Никаких изменений нет. Выставка и показ пройдут в «Линии Света».