Пасечник (СИ) - "mrSecond" - Страница 33

И с Разбойным приказом теперь проблемки. Репилов, с которым так удобно было решать разные мелкие вопросики, похоже, крепко встрял. И всё через того же Терентьева. Правда, бывший пристав и сам виноват: выбрал же момент, когда рядом столичный законник крутился. Не мог покрасивее сработать!

Оставалось идти на поклон к тем, кто год назад сделал его владельцем Свиридовского надела или, забрав с собой то, что можно унести, уходить обратно в ту дыру, откуда его вытащили. И то, и другое категорически не нравилось, и Горбунов решил потянуть время, выискивая при этом возможности выправить положение. И лишь в самом крайнем случае идти на поклон к истинным хозяевам Аномалии.

Ближайший храм Спасителя находился во всё том же Селезнёво. С утра пораньше Терентьев оседлал мотороллер и отправился знакомиться с религией.

Расспросы Полуяновых и управляющего ясности не принесли. Их рассказы больше походили на легенды, какие старики рассказывают своим внукам. Наивные, разрозненные, местами путанные. Если собрать их вместе, выходило следующее:

Был в незапамятные времена человек, который спас от смертельной опасности пятерых детей. В разных землях показания о том, что именно сделал герой эпоса, расходятся. На северах рассказывают, что не дал замёрзнуть, на югах — напоил помирающих от жажды, а между этими крайностями — накормил в голодный год, вытащил утопающих из реки, вынес из горящего дома — в общем, у каждого народа своя версия. Но сходятся все в одном: это деяние стало поворотным в истории всего мира. Из этих пятерых один стал великим правителем, другой — знаменитым ученым, третий — непобедимым воином, четвертый — непревзойдённым целителем, а пятый — искуснейшим магом.

Обретя славу каждый на своей стезе, повзрослевшие дети решили почтить память человека, их спасшего. Совместным трудом они воздвигли первый храм своему спасителю и провели первый ритуал поминовения. И вскоре подобные храмы стали появляться во многих местах. В них потянулись люди. Не столько помянуть Спасителя, сколько попросить его кого-нибудь или что-нибудь спасти. Себя, родню, больную скотину, урожай на поле, погибающую репутацию. Кому-то Спаситель даже помогал, хотя этот момент оставался весьма спорным. Но главное осталось без ответа: можно ли, как привык егерь, в этом храме поставить свечку за упокой души или каким-то иным способом помянуть усопших. Пришлось этот вопрос выяснять самостоятельно.

Храм находился на противоположной от Терентьевки стороне посёлка, на холме, и виден был издалека. Почему Иван раньше не обратил на него внимания, непонятно. Наверное, голова занята была тяжкими мыслями, к земле клонилась, а надо было вверх глядеть. Вот и глядел егерь наверх, любовался красотой.

Стиль, в котором был выстроен храм, в прошлой жизни назвали бы готическим. Стрельчатые окна, высокие башни, тонкие шпили. Пять штук по периметру и один, самый большой, по центру. Всё это было гармонично, соразмерно, воздушно. Храм опоясывали три стены. Первая — на вершине холма, вторая, пониже, на середине подъёма и третья в самом низу. Смысла в таком огораживании Терентьев не видел. Но кто его знает, как рассуждают местные!

Дорогу наверх не проложили: мол, к Спасителю нужно ногами ходить, а не колёсами кататься. Правда, пешеходную тропу вымостили где досками, а где и камнем. Егерь вошел в резную каменную арку нижней ограды и принялся подниматься вместе с другими людьми. Странное дело: в тот момент, когда он миновал арку, почувствовал некое внимание. Будто кто-то издалека взглянул на него. Неприцельно взглянул, мимоходом. Но запомнил, отложил где-то в базе данных: мол, такого-то числа имярек здесь был.

Иван двигался наверх без спешки, размышляя по пути об утихомиренных им могилах. Монстр там сидел один, а душ освободилось две. Это что же, каждая тварь может удерживать нескольких страдальцев?

Размышления прервало налетевшее вдруг ощущение: не то запах, не то ещё что. Был бы егерь волком, у него бы сейчас вся шерсть на загривке вздыбилась. А так он лишь остановился и повел носом из стороны в сторону, ища источник раздражения.

Ощущение как появилось, так и пропало. Может, показалось? Может, намнил себе Иван невесть что, навеял своими собственными мыслями? Но нет, чувство присутствия изменённой твари возникло вновь и крутануло егеря на сто восемьдесят градусов. И тогда он увидел: быстрыми шагами вниз по дорожке уходил человек в длинном, почти до земли, плаще с капюшоном. Вот от него-то и тянуло аномальной пропастиной. Настолько явственно, что кулаки сжались буквально сами собой.

Терентьев заспешил следом. Но тут нахлынувший поток паломников преградил ему дорогу. Пока егерь пробивался сквозь толпу, пока выискивал взглядом плащ и капюшон, фигура окончательно исчезла из виду. И ощущение присутствия Аномалии тоже расплылось, потеряло чёткость и окончательно пропало.

После этой встречи вновь подниматься на холм уже не хотелось. Казалось, что присутствие меченого Аномалией человека оскверняет и место, и собственно храм. Иван развернулся и побрёл обратно. Вновь прошел через нижнюю арку, и вновь ему померещился далёкий взгляд. Но в этот раз во взгляде неведомого существа чувствовалось удивление: мол, как это? Вошел, вышел, а в храме так и не появился. Но Терентьеву на это было начхать. Он сел на мотороллер и поехал обратно, жалея о впустую потраченном времени.

Старший пристав княжеского Поместного приказа Константин Трофимович Просвирьев честно дождался понедельника, но помещик Федюнин как сквозь землю провалился. Не пришел, даже записку не прислал. Видимо, молодой Терентьев оказался для шустрого хапуги чересчур крепким орешком. Ну а раз так, то пристав пожал плечами — мол, предупреждал — и принялся составлять заключение.

«По поводу входящего обращения в Поместный приказ княжества за номером таким-то от даты такой-то сообщаю, что при личном выезде в поместье, на владение которым претендует соискатель, изложенные в обращении факты не подтвердились. Наличие законного владельца, пребывающего в здравом уме и твёрдой памяти, установлено явно и сомнению не подлежит. Старший пристав Поместного приказа Селезнёвского уезда Просвирьев К. Т.»

Изготовив документ, украсив его замысловатым росчерком и личной печатью, Просвирьев быстренько нацарапал на осьмушке листа записку о передаче содержимого бумаги в столичный архив Поместного приказа, прицепил скрепочкой к заключению и снёс отвечающему за связь чиновнику. Дождался, пока тот оформит положенную запись в своей толстенной тетради, расписался в нужной графе, а после с чувством выполненного долга отправился обедать.

Платону Амосовичу Бахметьеву повезло: ближайший княжий приём состоялся на другой день после тревожного звонка пасечника. С самого утра он, запасшись фляжкой и терпением, оккупировал кресло в приёмной Волкова. Ждать пришлось несколько часов, фляжка с питательным эликсиром успела за это время изрядно полегчать. Но вот секретарь кивнул ему — мол, приготовься. Платон Амосович подскочил с кресла и занял позицию у дверей.

Вышел очередной посетитель. Судя по выражению лица, получил отказ. Князь — высшая инстанция. Если уж он сказал «нет», остаётся только прижать хвост и сидеть смирно, как бы не хотелось ещё немного покачать права.

Не успела дверь за неудачником закрыться, как секретарь тут же проскользнул за тяжелую изумрудно-зелёную бархатную портьеру, не позволяющую подглядывать и подслушивать из приёмной. Минута, другая, и вот портьера вновь приоткрылась. Бахметьев тут же, не тратя впустую времени, оказался рядом.

— У вас десять минут, — напутствовал его секретарь.

Платон Амосович шагнул вперёд, за его спиной с лёгким щелчком закрылась тяжелая дверь. Ему ранее приходилось бывать здесь, и обстановка была вполне знакома: дубовые панели на стенах, уставленные книгами шкафы, столик с парой кресел в дальнем углу. Рядом с окном разместился массивный дубовый стол, затянутый сукном такого же изумрудно-зелёного цвета, что и портьеры.