Господин следователь. Книга 12 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 42

К Ефросинье у меня нареканий нет. Пока, по крайней мере. Готовить умеет, в избе все чисто, пыль вытерта. Козлушки, из протертой витринки, куда веселее смотрят. Правда, прислуга попыталась лезть с мокрой тряпкой к святая святых — моим книгам, но это уже детали.

Но все-таки, боюсь раньше времени девку хвалить. Один раз обжегся, теперь стану на всех с подозрением смотреть.

Распробовав завтрак — вкуснотень, пусть и постный, поинтересовался:

— А ты в деревню пешком идти собираешься?

— Так долго ли восемь верст? — хмыкнула Евдокия. — А повезет, так может подхватит кто. Я бы за день и обернулась.

Повезет или не повезет, но переться по снегу восемь верст — далековато. А как она обратно с ребенком? Из Череповца-то ладно, «попуток» много, а кто потом, если под вечер, в город поедет? А Ефросинье, кроме ребенка еще и барахло свое тащить.

— Нет, голубушка, давай-ка ты сани наймешь, — решил я. — Я тебе денежку дам, тетю Нину попросишь, чтобы помогла с мужиком каким столковаться. Он тебя и в деревню отвезет, и обратно.

Вставать лениво, но превозмог себя, пошел к столу, вытащил из ящика треху.

— Два рубля на извозчика за глаза и за уши хватит, а на рубль родителям гостинцев купи. Или мешок зерна. Ну, сама разберешься — что нужнее. И деньги эти мне возвращать не нужно, считай, что это мое вложение в тебя, как в прислугу.

— Ой, барин, прости, Иван Александрович хотела сказать… Спасибо тебе большое, добрый ты. Ты уж и так на меня столько денег извел, что впору в ножки кланяться.

Стало немного стыдно. Сижу тут, завтракаю, а передо мной, едва не навытяжку, стоит молодая мамка, ставшая вдовой в девятнадцать лет, расстраивается — как там ее ребенок? Где тут моя доброта? Ефросинья и так переживала — мол, не заставит ли хозяин ее за обновки платить? Будет из жалованья высчитывать, придется тогда ей лет сто на меня работать. Опять-таки, спасибо тете Нине, которая объяснила, что если Иван Александрович сам предлагает, значит, возвращать ничего не нужно. Думаю, если бы пришлось жить на сто рублей в месяц, как полагается чину коллежского асессора, думал бы по-другому. А когда деньги есть, их вроде, не так и жалко.

— Фрося, я тебе уже объяснял — доброты во мне ни капельки нет, — сказал я, отодвигая опустевшую тарелку и принимаясь за чай с калачом. — У меня лишь голимый расчет — зачем мне кухарка, которая по дочке с ума сходить станет? Соответственно — трудиться станешь плохо, щи с кашей пересаливать, оно мне надо? Хочешь — прямо сейчас и ступай.

— А обед как? — растерялась Ефросинья. — Я уже и чугунок в печь поставила, супчик будет куриный.

— Разберусь я с супчиком, не переживай, — отмахнулся я. Прислушавшись к стуку, кивнул: — Кажется, там почтальон пришел. Почту забери — мне вставать лень, а потом в деревню езжай. Малышке твоей, если что нужно купить, покупай — денег я дам.

А вот и почтальон.

Из почты наша губернская газета, да еще письмо от Аньки. Газету отложил в сторону — возьму с собой, почитаю на службе, а письмо немедленно вскрыл.

'Здравствуйте многоуважаемый Иван Александрович.

С приветом к вам ваша младшая (названная) сестра Анна. Пользуясь случаем, посылаю вам поцелуй от г-жи Ольги Николаевны Чернавской — вашей (а теперь уже и нашей!) маменьки, а также привет от г-на Чернавского-старшего, вашего батюшки, и от вашего дедушки — генерала от инфантерии в отставке г-на Веригина.

В первых строках своего письма хочу вам сообщить, что погода у нас в Санкт-Петербурге оставляет желать лучшего — постоянно идет дождь, иной раз выпадает снег.

Надеюсь, что вашем (и моем бывшем) Череповце погода по-прежнему зимняя. Если это так, то передаю огромную просьбу маменьки — обязательно поддевать под одежду теплое белье, а еще не забывать носить калоши'.

Начало письма показалось странным. Что это с Анечкой? Не то настроение у девчонки плохое, не то съела что-то не то…

Или она так шутит?

'Ваня, не надейся, я не сошла с ума, и не заболела. Не сомневаюсь, что Леночка уже рассказала (я специально не стала просить сохранять это в тайне), что горничная, приставленная ко мне нашей маменькой (да-да, Ваня, я теперь так называю Ольгу Николаевну. Надеюсь, ты не испытываешь из-за этого ревности?), на самом-то деле педагог, служивший в институте благородных девиц. Теперь в ее подчинении только одна девица и, к несчастью, ей оказалась я. Я уже смирилась с тем, что Людмила (отчество мне не велено использовать, так как она мнит себя горничной), учит меня пользоваться носовым платком, столовыми приборами, держать осанку и прочее. Но, к своему ужасу, я узнала, что благородным девицам, вроде меня (хи-хи), следует писать письма по образцам. Ужас! Разве послания могут писаться по какому-то единому штампу?

Ты у меня умный, должен догадаться, что свое письмо я начала именно по образцу. Согласен, что это ужасно?

Вообще, мадмуазель Людмила мне даже нравится. Очень хороший педагог, радеет за свое дело! Жаль, что она так часто плачет и бегает жаловаться на меня матушке. Но та лишь посмеивается, и говорит, что на меня может воздействовать только профессор Бородин, да старший брат Иван, находящийся нынче в Череповце.

Наверняка Людмила тебе напишет. Не исключено, что напишет кто-то еще.

На всякий случай хочу сообщить, что к взрыву в лаборатории училища я не имею никакого отношения. Или почти не имею. Я только показала девочкам — среди них имеются очень талантливые химики, какие реактивы и с чем следует смешивать. А взрывать лабораторию мы не хотели — просто немного не рассчитали.

Естественно, что всю вину мне пришлось взять на себя и как старосте курса, и как любимице г-на Бородина.

А с лабораторией все в порядке. Стены на месте, и даже мебель почти не обуглилась. Правда, начальница училища (надеюсь, ты не забыл, кто наша начальница?) очень расстроилась, но Александр Порфирьевич за меня заступился. Попросил лишь, чтобы впредь согласовывала с ним свои действия. Разумеется, я дала слово больше так не делать, а господин профессор мне верит. Знаю, что ты тоже меня попросишь больше ничего не взрывать, поэтому я заранее тебе обещаю, что без уведомления более опытных людей взрывать ничего не стану.

И я уже оплатила из своих средств покупку лабораторной посуды и оконных стекол, а заодно ремонт стен и покупку новой мебели. Ушло почти тысяча рублей!

Матушка и даже твой дедушка генерал предложили взять расходы на себя, но я отказалась. Если вина моя, то мне и наказание нести. Скажу честно — денег было ужасно жалко, но деваться некуда, потому что наше училище пребывает в здании, принадлежащем Военному министерству, и господин министр был недоволен, что его ведомство понесло утрату. Теперь же он очень доволен, потому что все восстановлено в лучшем виде'.

Ну Анька! Юный взрывотехник, блин. Еще и до министра дело дошло. Надеюсь, он не выгонит барышень из своего здания?

А еще… В голове не укладывается, что в лаборатории бывших медицинских курсов отыскались такие реактивы, из-за которых произошел взрыв. Что-то мне барышня не договаривает.

'Ваня, теперь о деле.

Антон Павлович Чехов, которого мы (то есть, ты) привлек к адаптации сказки «Медведь, или Обыкновенное чудо» для сцены, упросил, чтобы на афише была указана только вторая часть названия, как-то «Обыкновенное чудо», потому что он написал какую-то небольшую пьеску или водевиль с названием «Медведь».

Дело в том, что на афишах к нашей постановке будет указано, что автором является г-н Артамонов, но она подготовлена для сцены г-ном Чеховым. Поэтому, Антон Павлович опасается, что зрители плохо встретят его водевиль, если название будет повторяться.

Водевиль, со слов Антона Павловича, повествует о неком помещике, манерами напоминающего медведя, приехавшему взыскать долг со своей соседки, но вместо этого женившегося на ней.