Господин следователь. Книга 12 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 18

И тут я не выдержал. Не испросив разрешения у председательствующего суда, задал свой вопрос:

— Макрина, тебя твоя хозяйка — тетка твоя, плохо кормила?

Юная преступница не успела ответить, как загремел голос Остолопова:

— Господин обвинитель, я вам покамест слова не давал! А если хотите задать вопрос — испросите разрешение у суда. Извольте соблюдать процедуру судебного заседания.

— Виноват, господин судья, — стушевался я и, подняв руку, спросил: — Разрешите вопрос к подсудимой?

— Нет, не разрешаю, — рыкнул Остолопов, а потом, понизив голос, спросил у девчонки: — Макрина, тетка тебя плохо кормила? Ты голодала?

— Нет, не голодала. Просто я вспомнила, как по осени, в нашей деревне картошку в золе пекли — мне и захотелось. А весной картошка плохая, я только две картошины годные отыскала, но все равно решила испечь.

Кажется, вопросы к злоумышленнице закончились. О чем еще спрашивать девчонку, которая была вынуждена печь картошку, чтобы поесть досыта?

Остолопов скороговоркой зачитал показания свидетелей, подшитых к делу — мастериц, которые тушили пожар, соседа, а еще рапорт устюжского городового. Все четко, все по делу. Вытаскивать людей их Устюжны, чтобы что-то уточнить, смысла не было.

В коридоре ждала своей очереди единственная «живая» свидетельница, а заодно и потерпевшая — тетка и хозяйка Макрины. По приказу председательствующего, ее вызвали для дачи показаний.

Свидетельское место заняла женщина лет сорока, в недорогом, но приличном пальто, в платке, завязанном под самые брови. Сообщила, что звать ее Евстолией Петровной Никоновой, является она мещанской вдовой, проживающей в городе Устюжна. Что после мужа у нее осталась швейная мастерская, где трудятся три мастерицы и три ученицы, если с племянницей считать. Поклялась на Библии, что будет говорить только правду.

— Евстолия Петровна, кем вам доводится подсудимая Макрина Феофанова? — спросил Остолопов.

— Макринка — племянница моя, дочка родного брата. Брат в деревне живет. Попросил еще в прошлом, то есть, позапрошлом годе, чтобы взяла девочку в услужение, и мастерству научила. У него детей пятеро, все девки, а у меня никого нет. На четверых девок приданого много надо, а на Макрину уже не хватит. Вот, ежели мастерству обучится, так замуж возьмут. Или у нас, в Устюжне, жениха подыскать можно. И посытнее у меня жить, чем в деревне.

Уже не в первый раз сталкиваюсь с тем, что приданым за невестой считаются не постельное белье, перины с подушками, а ее ремесло. Такое, чтобы и саму прокормить, и мужа.

— Как вы к племяннице относились? Работой загружали?

— Да как относилась? Так и относилась, как ко всем ученицам. По дому она у меня работала — полы мыла, посуду, на стол накрывала. Готовить она не готовила — я сама стряпаю, разве что, картошку чистила, лук. Еще она мастерицам помогала — ткань подержать, отмерить. На серьезную работу ее ставить рано, напортачит. Вот, если только обметывать, петли ставить.

— Вы ее били? Морили голодом? — настаивал председательствующий.

— Господь с вами, господин судья, — закрестилась Евстолия Петровна. — Где это слыхано, чтобы собственную племянницу голодом морить? Ела она вместе со всеми — за одним столом с мастерицами, и со мной. А бить… Бывало, конечно, что затрещину давала, и по заднице шлепала. Но как без этого? Дите без битья не взрастить. Но ни разу ее не секла, хотя следовало. Вон, меня самую, как в ученицы определили — раз в неделю хозяйка секла. А ничего, потом сама же меня за своего сына замуж и выдала. Я тоже думала, что Макринку при себе оставлю, в деревню назад не отпущу. У меня-то годы к закату идут, а мастерскую оставить некому. А теперь вот, даже не знаю.

Свидетель и потерпевшая умолкла, а господин председательствующий обратился ко мне:

— Господин обвинитель, у вас есть вопросы к свидетельнице?

Вроде, и вопросов у меня нет, но надобно хоть что-то спросить.

— Евстолия Петровна, если бы племянница к вам подошла, спросила — мол, хочу костер развести, картошку в золе испечь, вы бы ей отказали?

— Отказала бы, — твердо заявила Евстолия. — Места у меня во дворе мало — дом с мастерской впритык стоят, сарай, да баня. Еще поленница с дровами. Где во дворе костры жечь? Не ровен час, уголек стрельнет, улетит — так пустим красного петуха. И пристав наш по этому делу строгий. Увидит костер — шкуру спустит. Уж коли девке так захотелось картошки печеной — пеки в печи. Русскую печку топим, «голландки» в мастерской — золы навалом! Но баловство это — картошку печь, коли и щи есть, и каши.

А ведь тетка права. Желаниям подростков следует потакать в меру, чтобы не распускались. Нечего в жилом секторе костры разводить.

Я покивал с глубокомысленным видом, развел руками, демонстрируя, что больше вопросов нет. Преображенский же сразу отказался о чем-то спрашивать.

Настало время для речей обвинителя и защитника.

— Господа присяжные заседатели, — поклонился я в сторону скамьи, где восседали наши вершители судеб, сделав усилие, чтобы не брякнуть про лед, который тронулся. Талантливы были Ильф и Петров, сумевшие запустить выражения-паразиты, ставшие сопутствующими штампами. — Безусловно, Макрина Феофанова виновна в совершении преступления, предусмотренном Уложением о наказаниях статьи 1610 пункт 2 об умышленном поджоге, а свой преступный умысел она не довела до конца по независящим от нее обстоятельствам. Поэтому, настаиваю на привлечении малолетней крестьянки Феофановой к уголовной ответственности, однако, прошу учесть как отягощающие, так и смягчающие обстоятельства.

А что я еще мог сказать? Чтобы ее оправдали? Нет, не могу. О возрасте говорить не стал, без меня скажут.

Преображенский в роли защитника выглядел неважно, так у парня и опыта еще нет. Попросил лишь, чтобы его подзащитную не наказывали строго, а учли, что она еще малолетняя.

Эх, отчего же меня в защитники не поставили? Я бы сейчас рассказал о тяжкой доле крестьянских деток, о бесправии русской женщины, вынужденной с младенческого возраста искать себе мужа. Присяжные бы сейчас горькими слезами заливались. Еще бы сказал, что в данном случае у Феофановой не было умысла совершить преступление, а всего лишь детская глупость. Только, нужно ли это? В нашем деле важным являются вопросы, на которые ответят присяжные заседатели. Но правильно их должен сформулировать председательствующий суда.

Николай Федорович сам не намерен приговаривать к заключению малолетнюю девку, поэтому, свои вопросы присяжным он сформулировал так:

— Виновна ли Макрина Феофанова в совершении уголовного преступления? Заслуживает ли она снисхождения в силу возраста?

Сегодня присяжные совещались недолго. Думаю, что они вообще не совещались, а сразу же согласились ответить утвердительно на все вопросы.

Старшина присяжных — багроволицый торговец Мельников, зачитал решение суда присяжных.

— Признать крестьянскую девку Макрину Феофанову одиннадцати лет от роду виновной в совершении поджога, но учитывая то, что действовала она без разумения, поэтому в силу возраста заслуживает снисхождения.

Суд удалился на совещание, длившееся рекордно короткий срок — пять минут. Выйдя к публике, Остолопов почти дословно повторил вердикт присяжных, присовокупив лишь следующее:

— Ввиду малолетства обвиняемой Макрины Феофановой, суд определил отдать ее матери и отцу, или иным близким родственникам, для домашнего исправления.

Вот так и закончился суд. Вместо того, чтобы пожать руки защитнику, судьям, я метнулся вслед уходящим женщинам — большой и маленькой. Остановил их уже в коридоре.

— Евстолия Петровна, подождите минутку, — попросил я, потом вытащил из кармана пару бумажек по рублю. Вкладывая деньги в руку хозяйки мастерской, сказал: — Это вам на дорожные расходы. Если сможете — пожалейте племяшку. И простите ее.

Евстолия ерепениться не стала. Прибрав денежки, вздохнула:

— За денежку вам спасибо большое, а девчонку я уже и сама простила. Родня, как-никак.