Дикарка у варваров. Песнь Теней (СИ) - Тигиева Ирина - Страница 56

— Такова ловкость моего сына и его невесты! Да благословит Тэнгри их союз моногочисленным потомством! На сорванцов, в которых смешается их буйная кровь, я бы очень хотел посмотреть! — и расхохотался собственной шутке.

Смех тотчас подхватили остальные, руки Тургэна стиснули меня ещё крепче... а я напомнила себе обязательно зайти сегодня к Тунгалаг — за обещанным отваром. Другой возможности не будет — свадьба уже завтра...

После возвращения в Астай и праздничной трапезы, официально отметившей нашу с Тургэном помолвку, дни неслись... как-то очень быстро. Немалую их часть я проводила в компании будущей свекрови, явно вознамерившейся сделать из меня образцовую жену для любимого отпрыска и ничего не оставлявшую случаю. Под её умелым руководством я училась, как правильно одеваться и подбирать украшения, как вести себя на пирах и прочих мероприятиях, как отдавать приказания слугам, чтобы даже элементарное повеление принести чай воспринималось ими, как оказание величайшей милости. Но если всё это я слушала с интересом — где бы ещё научилась вести себя, как первая леди воинственных халху? — "уроки" по обучению "счастью под луной" приводили меня в состояние растерянности и шока. Я, конечно, знала, "откуда берутся дети", но в нашей семье говорить о подобных вещах было не принято... да и не могу сказать, что мне когда-либо хотелось обсуждать нечто подобное с родителями. В школе мы шушукались о "пестиках и тычинках", но здесь, в пропитанных цветочными ароматами покоях каганских наложниц для меня открывали "дивный новый мир", и от этого "знакомства" у меня округлялись глаза и пылали щёки. На первом же уроке каганша, глянув на мою пунцовую физиономию, улыбнулась:

— Теперь понимаю, почему мой сын запретил проводить проверку на непорочность. В твоей невинности действительно можно не сомневаться.

— Уже нет! После всего увиденного... — я обвела рукой комнату "для занятий". — А кто учит Тургэна?

Девушки, всюду сопровождавшие каганшу, завертели головами, видимо, силясь сдержать улыбки, но лицо их хозяйки осталось невозмутимым.

— Тургэн уже знаком с основами, — спокойно проговорила она. — Остальному обучишь его ты — если будет необходимость. А теперь подойди ближе и ничего не опасайся. Кроме моего сына, к тебе никто не притронется.

Мне очень хотелось съязвить и брякнуть что-то вроде: "Я бы не стала зарекаться!", но глянув на её строгое лицо, решила промолчать. Вообще, с хатун я ладила гораздо лучше, чем ожидала поначалу. Она вела себя со мной довольно прохладно, но ни в словах, ни в поступках не было и тени снисходительности или превосходства, которые я не переношу. Казалось, она просто оценивает меня со всех сторон и "сглаживает" то, что выступает, но делает это настолько ненавязчиво, что я, как мысленно ни придиралась, не могла найти ни одного повода, чтобы с ней поспорить. Однажды я поделилась своими наблюдениями с Тунгалаг, удивляясь такому гуманному обращению ко мне каганши.

— А ты что думала? — проворчала старая кормилица. — Она готовит будущую хатун, а не рабыню. Хотя рабыня из тебя и не получилась бы — слишком уж ты вздорная. В остальном, посмотри на своего жениха — он только что не собирает землю, по которой ты ходишь. Солонго не глупа. Пусть характер у неё не очень, но умом Тэнгри наделил её сполна. Она всегда будет на твоей стороне, пока там же остаётся её сын, а тот себя не помнит, когда тебя видит.

Тургэн действительно стремился проводить со мной каждую свободную минуту и досадовал на мать, постоянно "отнимавшую у него невесту". У меня от бесконечных приготовлений, примерок праздничных одежд, уроков этикета и прочего уже шла кругом голова, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что жду этой свадьбы не меньше, чем Тургэн — она наконец расставит всё на свои места, и вся эта истерия прекратится...

Сейчас, въехав в Астай в объятиях "победителя", я чуть не со стоном вспомнила ещё об одном важном свадебном ритуале: обмене дарами между женихом и невестой. До сих пор так и не придумала, чем удивить принца, у которого и так есть всё. Время моих прилюдных "выступлений", которые он требовал на свои дни рождения, теперь безвозвратно ушло — только представить невесту наследника, выплясывающую под звуки чанзы "Хафанана куканелла"! И тихо вздохнула — слишком уж много хорошего ушло из моей жизни слишком быстро...

— О чём вздыхаешь? — Тургэн шутливо дунул мне в ухо.

— Ещё раз так сделаешь... — я ткнула его локтем. — В уши дуть нельзя!

— Почему? — удивился он.

— Потому что можно получить в глаз!

— Только не перед церемонией! — расхохотался Тургэн. — Иначе придётся мне сидеть за занавеской, чтобы никто не увидел синяк!

— Или просто признаться, кто тебе его поставил и за что, — подсказала я.

— Нет, уж лучше занавеска! И ты — рядом. А они пусть веселятся, как знают! — он неопределённо махнул рукой назад, видимо имея в виду кагана с каганшей и их свиту.

Сильно опередив их, мы уже подъезжали к конюшне, и глянув на открытые ворота, я снова почувствовала укол тоски, представив, как мне навстречу из этих самых ворот выходит Шона, встречая, как обычно, с прогулки. Чувство, что в ночь празднования вижу его в последний раз, не подвело. На рассвете после пиршества он оседлал коня и ускакал в неизвестном направлении, не сказав никому ни слова и не попрощавшись ни с кем, кроме Фа Хи, которого умолял защитить меня от всего дурного, в том числе и от Тургэна... Лёгкое дуновение теперь уже в другое ухо и сдерживаемый смех.

— Ну всё, сам напросился! — разозлилась я и, замахнувшись, застыла.

Из конюшни навстречу нам вывели красивейшего коня — никогда не видела ничего подобного. Высокий, очень стройный и изящный, он был совершенно невероятного окраса: желтовато-кремового с мягким серебристым отливом.

— Какой красавец! — восхищёно выдохнула я.

— Тебе нравится?

— Конечно! — выскользнув из седла, я бросилась к чудо-коню. — А глаза! Ты видел? Никогда не думала, что у лошадей бывают светлые глаза!

Конь, будто сознавая свою неотразимость, изящно изогнул шею и стукнул копытом.

— Какой ты красавец! Откуда ты здесь взялся? — я ласково пригладила его гриву. — Посмотри, Тургэн, вблизи шерсть кажется золотой!

— Их и называют "Золотые", — с улыбкой пояснил спешившийся принц. — Древнейшая и самая чистокровная порода лошадей на земле. Жеребята рождаются белыми, а потом шерсть их становится такой. И светлые глаза — тоже их особенность. Я распорядился найти жеребца с глазами, цветом похожими на твои. Хотя точный оттенок отыскать невозможно — он неповторим...

— Ты распорядился? — я удивлённо обернулась. — Думала, это свадебный дар одного из гостей тебе.

Улыбка Тургэна стала шире, он накрыл ладонью мою руку, поглаживавшую шею "Золотого" коня.

— Это действительно свадебный дар: мой — тебе. Думаю, вы с ним сдружитесь — у вас много общего. Он тоже кажется тонким и хрупким, но на самом деле, о выносливости и силе этой породы слагают легенды. Так же обманчива и твоя внешность, моя Юй Лу. Никого не встречал прекраснее... и бесстрашнее тебя... — последние слова принц произнёс шёпотом, вспыхнувший взгляд, скользнув по лицу, остановился на моих губах.

О его следующих действиях я догадалась ещё до того, как он начал наклоняться ко мне, и, не удержавшись от соблазна поддразнить жениха, подождала пока его губы приблизятся к моим — уже ощутила исходившее от них тепло... и истерично выпалила:

— О Господи! Теперь и я должна дарить тебе подарок?!

Тургэн подпрыгнул от неожиданности. Только что мечтательное, лицо выразило сильнейшую растерянность, а я, уже не сдерживаясь, расхохоталась. Растерянность моего суженого испарилась так же быстро, как перед тем — мечтательность. Хищные глаза опасно сверкнули.

— Ты... — угрожающе начал он. — Теперь не жди пощады!

Я едва увернулась от его рук, но как-то забыла, что рядом по-прежнему стоит мой свадебный подарок. В последний момент уклонившись от столкновения с его крупом, на секунду выпустила из поля зрения руки Тургэна — и он тотчас этим воспользовался. По-змеиному ловко обхватив меня поперёк туловища, развернул к себе... и раздражённо выдохнул, услышав приближающийся стук конских копыт — каган и его свита, наконец, нас догнали. Халху очень чтят обычаи — Тургэн вообще бы не должен касаться меня до свадьбы, не говоря о поцелуях. Цепляться за невесту на виду у родителей — верх распущенности, и, потешаясь над разочарованием, пробежавшим, по его лицу, я съехидничала: