Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 65

— Вызывают в Кремль, — тихо сказал Лев, не оборачиваясь. — По самому главному пациенту.

Катя подошла, поставила чемодан. Положила свою прохладную ладонь ему на сжатый кулак.

— Ты ничего не мог сделать больше, — её голос был без эмоций, как при разборе сложного клинического случая. — Эти восемь лет — уже чудо. Чудо, которое, возможно, спасло страну от ещё больших потрясений. Но теперь… теперь начнётся другая история.

Он повернулся, встретился с её взглядом. В нём не было страха за него. Был страх за то, что начнётся после. За их «Ковчег», за хрупкое равновесие, которое они выстроили.

— Будь осторожен, — просто сказала она. — Возвращайся.

Он взял чемодан, кивнул, и вышел, не оглядываясь. Возвращаться было нужно. Потому что здесь был его дом. А там, в Москве, решалась судьба всего дома.

Полёт на транспортном Ил-86 (благодаря и Сикорскому и устойчивого положения СССР, самолет был создан на десятилетия раньше). Лев сидел в удобном кресле, и думал не о медицине, а о политике. Он вспоминал лица: Берия, Маленкова, Хрущёва, Булганина… и Артемьева. Хладнокровного, амбициозного генерала-чекиста, который из надзирателя превратился в сложного союзника. Кто из них сможет удержать страну от сползания в хаос? Кто поймёт цену «Ковчега», «Пульса», атомного проекта? Самолёт пошел на снижение, и Лев понял, что у него уже есть ответ.

Его встретили на аэродроме незнакомые люди в штатском, без слов усадили в чёрную «Грозу-2» с занавешенными задними стёклами. Везут не в Кремль, а на Старую площадь. Кабинет на третьем этаже был типичен для высокого партийного функционера: тяжёлые дубовые панели, портреты Маркса, Энгельса, Ленина и… Сталина, глубокие кожаные кресла, стоявший в углу сейф. Воздух пах нафталином от ковра, табаком «Герцеговина Флор» и скрытым напряжением.

За столом сидел Алексей Артемьев. Он выглядел на десять лет старше, чем при их последней встрече, хотя и был ровесником Льва. Под глазами — тёмные мешки, лицо серое от усталости. Но глаза, острые и всевидящие, горели тем же стальным огнём.

— Спасибо, что прилетел, — сказал Артемьев, не предлагая сесть. — Ситуация критическая. Консилиум под руководством Виноградова и Кончаловского считает, что дни сочтены. Часы, возможно. Вопрос не в лечении. Вопрос в том, что будет после.

Лев молчал, давая ему говорить.

— Когда это случится, начнётся… перераспределение, — Артемьев говорил тихо, отчеканивая каждое слово. — Маленков будет первым. Но он… аппаратчик без воли. Он держится на инерции и страхе. Хрущёв… силён в партаппарате, он выиграет борьбу за ЦК. Но он… кукурузный авантюрист. Непредсказуем. Он может одним решением развалить то, что строилось десятилетиями, в погоне за дешёвым эффектом, за аплодисментами толпы.

Лев наконец сел в кресло напротив.

— Алексей Алексеевич. Я врач. А не заговорщик.

— Ты — стратег, — жёстко парировал Артемьев. — Ты мыслишь системами. Медицинскими, научными, инженерными. Сейчас системе грозит сбой. Нужен человек у руля, который понимает систему изнутри, но не боится её модернизировать. Который знает цену науке не на словах, а на деле. Которому твой «Ковчег», твой «Пульс», твоя работа с оспой — не игрушки для отчёта, а инструменты государственной мощи. Такой человек нужен на самом верху. Не в качестве технического советника, а в качестве принимающего решения.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Лев смотрел в лицо Артемьева и видел в нём не только усталость, но и подавленную, колоссальную амбицию. И страх перед ней.

— Алексей Алексеевич, — медленно начал Лев. — А почему не вы?

Артемьев не моргнул, но его пальцы чуть сжали край стола.

— Вы сейчас на самом видном месте, — продолжал Лев, его голос звучал спокойно, как на учёном совете. — Ваши заслуги перед государством… после предстоящих изменений, ваше место в Президиуме ЦК выглядит логичным. Вы знаете всё. А главное — вы знаете, чего не знаете. И умеете находить тех, кто знает. У вас есть связи в армии, в КГБ, в науке. Вы — не партаппаратчик. Вы — управленец. Системщик.

— Ты предлагаешь мне… пробиться? — голос Артемьева был глух, в нём не было ни возмущения, ни радости, только предельная концентрация.

— Я констатирую расклад сил, — отчеканил Лев. — Есть сила партаппарата — Хрущёв. Есть сила госбезопасности, но её ось смещена после… прошлых событий. А есть сила компетенции. Умение считать, анализировать, выбирать оптимальное решение, а не гнаться за лозунгом. Эта сила — у вас. Если не вы, то кто? Кто сможет оценить и атомный проект, и космос, и «Ковчег» как части одного целого — оборонного, экономического, научного? Для Хрущёва мы — затратная статья, которую можно урезать ради громкой кампании. Для вас мы — актив. Инструмент.

Артемьев откинулся в кресле, закрыл глаза. В течение целой минуты было слышно только тиканье настенных часов.

— События будут развиваться быстро, — наконец сказал он, не открывая глаз. — Будь готов, что тебя вызовут снова. Официально — как эксперта по постинфарктной реабилитации для нового руководства. Неофициально… имей наготове не только медицинские, но и стратегические соображения. О будущем облике… всего. Промышленности, науки, медицины.

Он открыл глаза и встал. Разговор был окончен. Они расстались без рукопожатий, но между ними протянулась новая, незримая и опасная нить союзничества. Лев сделал ход, предложив Артемьеву корону. Теперь всё зависело от того, сумеет ли генерал её взять.

Лев вернулся в «Ковчег» тем же вечером. Никто не спрашивал его о поездке. Катя молча положила перед ним ужин. Андрей и Наташа, приходившие было рассказать об успехах «Пульса» в ещё одном районе, увидев его лицо, ретировались. Он просидел до глубокой ночи в кабинете, глядя на карту «Здравницы» и думая о карте страны, которая вот-вот должна была измениться. Три дня прошли в напряжённом ожидании. И утром 5 марта радио на кухне заговорило другим, траурным голосом.

Дикторский голос, размеренный и тягучий, лился из репродуктора в кабинете Льва: «…Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с глубоким прискорбием извещают…»

В кабинете, кроме Льва, были Катя, Сашка и Дмитрий Аркадьевич Жданов. Все стояли, застыв, как в немой сцене. Сашка, старый комсомолец и офицер, неожиданно перекрестился коротким, пугливым движением, украдкой оглянувшись. Жданов тяжело, со стоном опустился в кресло, его лицо, всегда оживлённое мыслью, стало вдруг просто старческим.

— Эпоха… — прошептал он. — Кончилась эпоха.

Катя смотрела не на репродуктор, а на Льва. Он сидел неподвижно, уставившись в покрытую инеем оконную раму. Внутри него не было ни скорби, ни облегчения. Был странный, холодный анализ. Он, Иван Горьков, знал, что это должно было случиться в 1953-м. Не случилось. Потому что они, «Ковчег», дали Сталину дополнительные восемь лет жизни. Что изменили эти восемь лет? Многое. Более плавный переход власти. Более зрелые атомный и космический проекты. «Программа СОСУД», запущенная в масштабе страны. Но изменили ли они саму природу системы? Нет. Смерть всё равно пришла. Победить её они пока не могли. Это был единственный враг, перед которым их знания и технологии оказывались бессильны.

Радио умолкло, включили траурную музыку. В коридорах института стояла гробовая тишина — ни голосов, ни стука шагов.

— Что теперь будет? — тихо спросил Сашка, первый нарушив молчание.

— Будет то, что должно быть, — устало ответил Жданов. — Интриги, борьба, возможно, чистки. Науке опять придётся доказывать, что она не роскошь, а необходимость.

В этот момент резко зазвонил телефон прямой связи — не обычный аппарат, а тот, что вмонтирован в стол. Лев поднял трубку.

Голос Артемьева был ровным, без тени эмоций, словно он докладывал о ходе уборочной кампании: — Всё по плану. Готовь материалы для нового куратора. Мы начинаем.

Щелчок в трубке. Лев медленно положил её на рычаги. Он посмотрел на Катю, на Сашку, на Жданова.