Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 55

— Подача плёнки… стабилизация температуры экструдера… старт розлива… — его голос, тихий и отчётливый, тонул в равномерном гуле механизмов.

Рядом, прислонившись к станине, наблюдал Крутов. Он не сводил глаз с движущихся частей, его уши, казалось, слышали не общий рокот, а каждый отдельный стук, скрип, шипение пара. Лев стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Он не вмешивался. Его роль сегодня — быть свидетелем.

Из группы приглашённых технологов с ленинградского завода «Полимер» вперёд выступил седовласый мужчина в строгом костюме — Иван Петрович. Его лицо выражало скепсис, граничащий с профессиональным оскорблением.

— Михаил Анатольевич, вы с ума сошли, позвольте вам это сказать прямо! — его голос перекрыл шум цеха. — Поливинилхлорид для инфузий? Для прямого контакта с кровью? Он же с пластификаторами! Они вымываются, токсичны! Это же не резиновая грелка, которую на живот кладут!

Миша не обернулся, продолжая следить за показаниями манометров.

— Иван Петрович, — ответил он с ледяным спокойствием. — Мы используем не технический, а медицинский ПВХ. И пластификатор у нас не диоктилфталат, от которого вы правомерно в ужасе, а цитрат. Цитрат, понимаете? Лимонная кислота, по сути. Он инертен. Абсолютно.

— Слова, слова! — махнул рукой технолог.

Только теперь Миша медленно повернул голову. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Лев помнил ещё по подпольной лаборатории в тридцатые.

— Слова? — он кивнул лаборанту. Тот принёс папку. Миша швырнул её на стол перед гостем. — Вот протоколы. Испытания на гемолитическую активность. Культуры клеток печени человека. Мы сравнивали. Наш пакет — в десять раз менее токсичен, чем ваша лучшая медицинская резина. И в сто раз безопаснее стекла, которое даёт осколки и микропузыри. Открывайте и читайте.

В цехе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только ритмичным постукиванием автомата, запаивающего пакеты. Иван Петрович, насупясь, начал листать страницы, испещрённые графиками и цифрами. Его брови поползли вверх.

Лев подошёл к конвейеру, где готовые пакеты с прозрачным физраствором, похожие на плоских, серебристых медуз, ложились в картонную тару. Он взял один. Лёгкий. Почти невесомый. Гибкий. Можно было сжать в кулаке — и он не лопнет. Не издаст зловещего звона, падая на кафельный пол операционной. В его голове, словно на киноплёнке, замелькали кадры: медсёстры, таскающие тяжёлые подносы со звонящими стеклянными баллонами; её лицо, искажённое ужасом, когда пузырёк выскальзывает из мокрых рук; кровавые бинты на полу; титанические усилия по организации централизованной стерилизации; и страшный, сухой термин «воздушная эмболия» — пузырька воздуха, попавшего в вену из старого, негерметичного шприца.

Он сжимал пакет, чувствуя, как прохладная жидкость переливается внутри. Это не просто удобство. Это — новая гигиеническая реальность. Барьер между жизнью и смертью, сделанный не из бронзы или стали, а из почти невесомого полимера. Победа над грязью, скупостью и несовершенством старого мира. Начало великой чистоты.

— Запускаем упаковку игл, — раздался голос Миши, и Лев вышел из своих мыслей. — Лев Борисович, посмотри.

К нему подошёл Крутов, вытирая руки ветошью.

— Нормально? — спросил главный инженер, и в его вопросе была не робость, а потребность в оценке равного.

— Больше чем нормально, Николай Андреевич, — тихо сказал Лев. — Это революция. Тихая. Без выстрелов. Но она спасёт больше жизней, чем иная битва.

Он положил пакет обратно на ленту и посмотрел на цех. На этих столах лежало не просто «изделие». Здесь лежал будущий стандарт. Новая норма. И ему, Льву Борисову, генерал-лейтенанту медицинской службы, бывшему Ивану Горькову, который боялся заразить пациента грязной иглой, было до странного спокойно. Они победили. Ещё одну болезнь. Болезнь под названием «нищета и отсталость».

Май ворвался в «Здравницу» запахом сирени и тёплым ветром с Волги. Но в лаборатории биомеханики и протезирования, в корпусе реабилитации, царил свой, строгий климат. Воздух пах припоем от паяльников, машинным маслом и… надеждой.

На широком столе, под яркой лампой, лежал разобранный прототип. Это был не грубый крюк, не деревянная болванка, обтянутая кожей. Это был скелет руки, лёгкий и изящный. Каркас предплечья был выточен из поликарбоната — прозрачного, как лёд, и прочного, как сталь. Шарниры пальцев — из само смазывающегося ацеталя, белого и бесшумного. На местах, где протез должен был соприкасаться с кожей культи, лежали мягкие, телесного цвета силиконовые подушки.

Борис Фёдорович Ефремов, коренастый, с умными, быстрыми руками инженера, что-то пояснял Виктору Кононову, своему коллеге. Лев и Леша стояли рядом. Леша — начальник Управления стратегической реабилитации — был сосредоточен, собран. Его взгляд, привыкший оценивать местность на предмет угроз, теперь выискивал недочёты в конструкции.

В дверях появился испытуемый. Молодой, лет двадцати пяти, с открытым, загорелым лицом шахтёра и пустым, забинтованным рукавом куртки, завязанным у самого плеча. Его звали Виктор. Он потерял руку в 1953-м, обрушившейся глыбой угля. Виктор нервно улыбался, глаза бегали по незнакомой обстановке.

— Ну что, Виктор, готовы попробовать? — спросил Ефремов, его голос был нарочито бодрым, отеческим.

— Готов, Борис Фёдорович, — ответил шахтёр, и голос его дрогнул.

Ефремов и Кононов быстро, ловко примерили каркас, закрепили ремнями на плече и груди. Подключили тонкие провода от датчиков к небольшой коробочке на поясе — усилителю и блоку управления.

— Суть, Виктор, простая, — объяснял Кононов, показывая на экран осциллографа, где прыгала зелёная кривая. — Видите эту кривую? Это ток, который генерируют твои собственные мышцы, те, что остались. Когда ты в шахте хотел взять отбойный молоток, мозг посылал сигнал: «сжать пальцы!». Мышцы сокращались и генерировали слабый электрический импульс. Сейчас твоя задача — не думать о протезе. Думай: «Я хочу взять тот стакан». Просто сожми несуществующую кисть.

Виктор зажмурился. На его лбу выступил пот. На экране кривая вздрогнула и пошла вверх. Раздалось тихое, сердитое жужжание миниатюрных моторчиков внутри протеза. И три пальца — большой, указательный и средний — плавно, без рывков, сомкнулись в щепоть.

В лаборатории замерли. Виктор открыл глаза. Увидел неестественную, блестящую кисть, сжатую в полукулак. Потом медленно, как во сне, протянул её к стоявшему на столе гранёному стакану. Пальцы обхватили его. Сжали. И подняли. Стакан не дрогнул. Вода в нём не колыхнулась.

Тишину разорвал сдавленный звук. Виктор плакал. Молча, без рыданий, по его грубоватому лицу текли слёзы.

— Я… я сам, — прошептал он, глядя на стакан, будто на чудо. — Без жены… без матери… Чай себе налью…

Леша подошёл ближе. Его лицо, обычно закрытое, смягчилось.

— Это только базовая схема, Виктор, — сказал он, и в его голосе не было начальственных нот, только твёрдая, мужская поддержка. — Хват в трёх точках. Для начала. Следующий этап — тактильная обратная связь. Чтобы ты чувствовал, не стекло ли в руке, не хлеб ли. Чтобы регулировал силу. Но для этого нужны другие материалы. Умные. Которые могут превращать давление в электрический сигнал. Мы над этим работаем.

Виктор кивнул, не в силах вымолвить слова. Он поворачивал руку, разглядывая её, сжимал и разжимал пальцы, зачарованный простым, невозможным движением.

Лев смотрел на эту сцену и чувствовал странную смесь триумфа и щемящей боли. Раньше они спасали жизни, вырывая их из лап сепсиса, перитонита, газовой гангрены. Это была героическая медицина, медицина катастроф. А теперь… теперь они возвращали не жизнь, а её качество. Достоинство. Способность быть независимым. Это была иная ответственность — менее зрелищная, но более глубокая. Полимер в руке шахтёра был не просто пластиком. Он был мостом. Посредником между волей человека, его непокорённым духом — и жестоко отнятой у него функцией. Это было не лечение. Это — восстановление человека.