Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 42

Леша стоял у импровизированной арки из лент, сколоченной из двух штативов для капельниц. Он был в парадном генеральском мундире, и две тяжёлые Золотые Звезды Героя Советского Союза на его груди казались сейчас не знаками воинской доблести, а скорее оберегами, талисманами выжившего. Его лицо было спокойным, даже умиротворённым, но в глубине глаз, если приглядеться, всё ещё жила та самая «тишина» — не пустая теперь, а наполненная сложным, выстраданным покоем.

Анна шла к нему по усыпанному лепестками проходу. На ней было платье. Простое, из грубоватого шёлка цвета авиационного полотна, но сшитое с таким изяществом, что оно казалось шедевром высокой моды. Катя, помогавшая с фасоном, сделала своё дело блестяще: платье подчёркивало стройность Анны, но оставалось скромным, достойным. Вместо фаты — лёгкая шаль. В руках — маленький букетик из тех же полевых цветов.

Со стороны, от двери, за ними наблюдал Лев, обняв за плечи Катю. Он видел, как Леша, глядя на приближающуюся Анну, сделал едва заметное движение — не назад, не отшатывание, а напротив, микродвижение навстречу. Как будто инстинктивно преодолевая последний, невидимый барьер.

Церемония была не в ЗАГСе. Её проводил сам Жданов, в своём парадном академическом мундире, с невозмутимо-серьёзным видом, который лишь изредка нарушала лукавая искорка в глазах.

— Товарищи… Алексей и Анна, — начал он, и в зале сразу стихло. — Мы собрались здесь не просто для соблюдения формальностей. Мы собрались, чтобы засвидетельствовать акт мужества. Не того мужества, что перед лицом врага, а более трудного — перед лицом самого себя. Актом мужества было вернуться с войны. Большим мужеством — захотеть жить после неё. И величайшим — решиться разделить эту жизнь с другим человеком, довериться, открыться. Вы оба этот путь прошли. И сегодня мы все — свидетели вашей общей победы. Над страхом, над одиночеством, над тенями прошлого.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце. Потом продолжил уже проще:

— Ну, а по бумагам… Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться, если начальство не возражает.

Зал взорвался смехом и аплодисментами. Леша и Анна поцеловались — коротко, смущённо, но без тени той леденящей скованности, что была между ними ещё полгода назад.

Потом были тосты. Генерал Громов поднял стопку.

— За молодых! За то, чтобы мир был прочнее войны! И чтобы дети… — он хитро посмотрел на пару, — рождались в рубашках. И желательно, не по одному!

Сашка, стоя рядом с Варей и уже подросшей Наташей, добавил своё:

— Леха, Анна… главное в семейной жизни — не ссориться из-за того, кто моет пробирки. А если и ссориться, то мириться быстро. За ваш домашний очаг! Чтобы он горел, но не спалил весь «Ковчег»!

Лев поднял свой бокал (в нём был яблочный сок, разведённый водой — он дежурил вечером). Он смотрел на Лешу, на его спокойное, почти улыбающееся лицо, и чувствовал странную смесь отцовской гордости и профессионального удовлетворения. Реабилитация. Не только физическая. Возвращение к способности чувствовать, доверять, любить. Самая сложная операция из всех, и её нельзя сделать скальпелем. Только временем, терпением и… любовью других людей.

— За тишину, — тихо сказал Лев, и только ближайшие услышали. — За ту тишину, в которой наконец можно услышать не грохот снарядов, а биение другого сердца. За вас.

Поздно вечером, когда гости разошлись, а уборкой занималась дежурная смена уборщиц, Леша и Анна вышли на широкий балкон, выходящий на Волгу. По сторонам, в темноте, мерцали огни стройки «Здравницы», как рассыпанные по земле звёзды. Воздух был тёплым, пахло рекой и полынью.

Они стояли молча, плечом к плечу. Анна осторожно положила голову ему на плечо. Леша не отстранился.

— Знаешь, — наконец сказал он, и его голос в тишине прозвучал глуховато, но ровно. — Я боялся этого дня. Думал, всё… нахлынет снова. Шум, суета, чужие глаза… что снова выбьет почву из-под ног. Что окажусь там, в окопе, а вокруг будут не друзья, а… — он не договорил.

— А что получилось? — спросила Анна так же тихо.

Леша помолчал, глядя в темноту.

— Получилось… как будто я наконец-то полностью разрядил ту винтовку. Слышал, как щёлкнул затвор, вышел последний патрон. И она… она больше не стреляет. Даже во сне. Вчера приснилась тишина. Просто тишина. И ты в ней была.

Он обернулся к ней, и в лунном свете Анна увидела в его глазах не боль, не пустоту, а просто — усталость долгого пути и покой конечной остановки. Он взял её руку, та, что без кольца, и сжал в своей. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Спасибо, — прошептал он. — Что ждала. Что не испугалась.

— Я тоже боялась, — призналась Анна. — Боялась, что не справлюсь. Что моё прошлое, моя работа… всё испортят.

— Прошлое, — Леша покачал голову. — Оно там. Где-то там. А мы — здесь.

Они простояли так ещё долго, слушая, как далеко внизу, со стройплощадки, доносится редкий, уже не пугающий, а просто деловой стук молотка. Созвучие новой, мирной жизни. Их жизни.

Глава 18

Новые тропы ч. 2

Апрель, 1949

Родильное отделение нового корпуса «Здравницы» ещё пахло свежей краской и стерильной свежестью. Стены были выложены светлой кафельной плиткой, полы — линолеумом, в палатах стояли функциональные кровати с регулируемыми спинками и первые в СССР аппараты для мониторинга состояния плода — ещё примитивные, на основе допплеровского эффекта, но уже работающие.

В предродовой палате №1 царила сдержанная, деловая суета. Анна, бледная, с тёмными кругами под глазами, но совершенно спокойная, дышала, следуя указаниям акушерки. Рядом, держа её за руку, стоял Леша. Его лицо было абсолютно бесстрастным, как на самом трудном задании, но мелкая дрожь в скуле и мокрый след от пота на висках выдавали внутреннее цунами.

За стеклянной перегородкой, в небольшой наблюдательной комнате, собралось немыслимое для обычного роддома общество. Лев, Катя, Сашка с Варей, Громов, Жданов и даже профессор Виноградов, который, услышав, что роды двойни могут быть осложнёнными, пришёл «на всякий случай, как терапевт».

— Всё идёт по учебнику, — тихо сказала Катя, наблюдая за монитором, где две кривые сердечного ритма прыгали в унисон со схватками. — Оба в головном предлежании. Раскрытие полное. Сейчас начнутся потуги.

— А он-то как? — кивнул Громов на Лешу. — Видок, я вам скажу… Белее стенки. Вроде на двух войнах побывал, а тут…

— Самое страшное для военного — это когда он ничего не может контролировать, — философски заметил Сашка. — Особенно если дело касается своих.

В палате акушерка скомандовала: «Тужься!». Леша, машинально повторяя движения акушерки, начал дышать вместе с Анной, его губы беззвучно шевелились.

И вот первый крик — пронзительный, яростный, полный жизни. Через минуту — второй, ему в ответ. Два здоровых, громогласных вопля, возвестивших о новом начале.

Леша, выглядевший так, будто только что совершил десятикилометровый марш-бросок в полной выкладке, осторожно принял из рук акушерки первого, завёрнутого в стерильную пелёнку, младенца. Потом второго. Он стоял, держа по ребёнку в каждой руке, совершенно потерянный, глядя то на них, то на уставшую, но сияющую Анну.

Через пятнадцать минут, когда детей взвесили, измерили и унесли в детское отделение, а Анну перевели в палату, Леша вышел в коридор. Он прошёл мимо наблюдательного окна, не замечая собравшихся, упёрся лбом в прохладную кафельную стену и простоял так, тихо и беззвучно, целую минуту. Плечи его слегка вздрагивали.

Потом он обернулся. Его лицо было мокрым от слёз, которых он, казалось, уже и не помнил, как проливать. Но это были не слёзы боли или опустошения. Это было что-то иное — катарсис, смывающий последние, самые глубокие слои пыли с войны.

Громов первым нарушил торжественную тишину. Он подошёл, хлопнул Лешу по плечу с такой силой, что тот пошатнулся, и проревел на весь коридор:

— Ну что, Алексей Васильевич? Отец — дважды Герой Советского Союза! Теперь и дважды герой-отец! Шутка, но в каждой шутке, как говорится… — он не закончил, потому что сам расплылся в широкой, искренней улыбке.