Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 16

Сухие строчки. Должности. Задачи. Ничего личного. Ничего, что напоминало бы о громе артподготовки, вони горелой брони, криках раненых и той абсолютной, всепоглощающей тишине, которая наступала после разрыва снаряда прямо перед окопом.

В дверь постучали. Не два отрывистых стука, как делал бы связной или подчинённый, а три ленивых, растянутых.

— Входи, — сказал Леша, не оборачиваясь.

Вошел Сашка. В одной руке у него была бутылка тёмного стекла, в другой — три гранёных стакана, зажатые в горсти пальцами. Лицо его было оживлённым, с привычной, лукавой усмешкой.

— Нашёл! — объявил он, поднимая бутылку. — Прятал от самого себя на случай великого праздника. А какой праздник может быть величественнее, чем начальник получает кабинет с видом на стройку? По старой, довоенной традиции — обмыть новоселье!

Леша медленно обернулся. Увидев бутылку и стаканы, на его лице дрогнули какие-то мышцы. Не улыбка. Скорее — ослабление того постоянного внутреннего напряжения, которое было его нормальным состоянием уже много лет.

— Что это? — спросил он, кивнув на бутылку.

— Квас, брат, квас! — Сашка поставил стаканы на стол с лёгким звоном. — Не тот, что в бочках на улице. Это — домашний. Моей тёщи рецепт. Хлебный, густой, с изюмом. Настоящий. Не спиртное, не нарушаем сухой закон для руководящего состава. Культурно, по-семейному.

Он ловко откупорил бутылку пробкой с хлопком, разлил тёмную, пенистую жидкость по стаканам. Запах — хлебный, сладковатый, совсем не похожий на запах спирта, который у Леши теперь ассоциировался только с первичной обработкой ран и собственными попытками заглушить ночные кошмары.

— А третий стакан? — спросил Леша, беря свой.

— Для Льва, — пояснил Сашка, поднимая свой. — Он, небось, скоро подтянется, отчётности своей наконец насоветовал. А пока — мы. За новое начальство. Чтоб не слишком начальствовал, но и не расслаблялся. И чтоб из этого окна, — он махнул рукой в сторону стройплощадки «Здравницы», — ты видел не только бетон и краны. А то, что мы всё это строим для людей. Чтобы им тут лучше жилось и лечилось. Ну, как-то так.

Он чокнулся своим стаканом о край Лешиного. Звук был тихим, но тёплым. Леша медленно поднёс стакан к губам, сделал глоток. Квас был действительно хорошим: не приторным, с лёгкой кислинкой, хлебным послевкусием. Он давно не пил ничего, что не было бы просто функциональным — водой, чаем, тем же спиртом для дезинфекции.

— Спасибо, — сказал он тихо, ставя стакан.

— Не за что, — отмахнулся Сашка, допивая свой. — Главное — не зазнавайся. Кабинет кабинетом, а в бане все генералы голые и равные. Кстати, насчёт бани… На следующей неделе мужики с стройки зовут. Настоящая, по-чёрному. Понимаешь? Дубовый веник, пар до костей, а потом — в сугроб. Смывает всю усталость, как скребком. Пошли?

Леша посмотрел на него. Баня. Простое, грубое, мужское дело. Без чинов, без протоколов, без необходимости думать и анализировать. Просто — жар, пар, веник, а потом ледяной шок сугроба, возвращающий к жизни каждую клетку.

— Может быть, — ответил он. Это был не отказ. Это была осторожная, пробная договорённость.

В дверь снова постучали. На этот раз — два чётких, официальных удара.

— Войдите, — сказал Леша, и его голос снова приобрёл ту ровную, немного отстранённую окраску, которая была у него на службе.

Вошел Лев. Он снял китель, остался в рубашке, на которой уже не было генеральских погон — только следы от них.

Увидел Сашку, бутылку, стаканы. Улыбнулся той же усталой, но настоящей улыбкой, что и утром на лыжне.

— Я опоздал на инаугурацию?

— Как раз вовремя, — Сашка налил третий стакан, протянул Льву. — Мы тут культурно отдыхаем. Кирпич для «Здравницы» пошёл, можно и передышку сделать.

Лев взял стакан, присел на угол стола. Он оглядел кабинет, потом посмотрел на Лешу.

— Ну, генерал, принял командный пункт?

Леша кивнул, глядя на пустой стол, на папку, на окно.

— Принял. Пусто тут. Как будто всё ещё впереди. Или… всё уже позади.

Лев понял. Он сам через это проходил — странное состояние между войной и миром, когда кажется, что самое важное уже случилось, а новое ещё не началось, и ты зависаешь в этой пустоте, не зная, куда приложить силы.

— Начнётся, — сказал он спокойно, — когда придёт первый сотрудник с первым реальным делом. А пока… можешь карту повесить. Мира. Большую. Чтобы видеть, где сейчас тлеют конфликты, которые завтра могут прислать к нам новых пациентов. Чтобы понимать — твоя война не кончилась. Она просто сменила форму.

Леша молча кивнул. Мысль была правильной. Стратегической. Он не был простым исполнителем. Его управление должно было предвидеть угрозы, а не только реагировать на них.

Сашка, допивая второй стакан кваса, проворчал:

— Карты, угрозы… Давайте лучше про баню договоримся. Четверг, после семи. Я договорюсь. Без отговорок.

— Я подумаю, — повторил Леша, но уже с большей определённостью.

Лев поставил пустой стакан на стол.

— Ладно, не буду мешать обживаться. Сашка, пошли, там по поводу завоза леса ещё вопросы есть. Леша, если что — я у себя.

Они вышли, оставив Лешу одного. Тот снова подошёл к окну. Сумерки сгустились окончательно. На стройплощадке «Здравницы» зажглись прожекторы — жёлтые, рваные пятна света в синей тьме. Там кипела работа, даже ночью. Созидание. То, ради чего, в конечном счёте, всё и затевалось.

Он сел за стол, открыл папку, достал карандаш. И на чистом листе бумаги начал делать пометки. Не о структуре. О первых, конкретных шагах. «1. Встретиться с Сухаревой — обсудить критерии отбора в группу ПТСР. 2. Запросить у Крутова чертежи новых протезов. 3. Узнать у Льва о контактах с радиологами…»

Работа. Она всегда была его лучшей терапией. И сейчас, в тишине нового кабинета, под присмотром увядающих гвоздик, она снова начинала спасать его. По кирпичику. По строчке. По тихому, осознанному усилию.

31 января, вечер. Кабинет Льва Борисова в его квартире.

Лев сидел за столом, перед ним — две папки. Одна — с итогами месяца по «Здравнице»: отчёты Сашки о поставках, сводки от архитекторов, графики работ. Другая — предварительные данные по «Программе СОСУД» и протокол заседания Учёного совета.

На столе, рядом с пепельницей, где лежал окурок «Беломора», стоял недопитый стакан холодного чая. Лев откинулся в кресле, закрыл глаза. За месяц — с начала января — они проделали путь, который в обычных условиях занял бы полгода. Запустили диспансеризацию, вскрыли проблему, которая витала в воздухе, но не имела цифр. Провели первую, по-настоящему историческую операцию, которая стала возможной только здесь. Интегрировали Лешу, дали ему точку опоры. Выиграли битву за кирпич. И главное — начали ту самую «тихую войну» с главным врагом мирного времени.

Дверь приоткрылась без стука. Вошла Катя. Она была в тёплом вязаном кардигане поверх платья, с чуть влажными волосами — видно, только что из душа. В руках — поднос с двумя кружками и небольшим, скромным пирогом, нарезанным на ломти.

— Я знала, что ты ещё здесь, — сказала она тихо, ставя поднос на край стола. — Андрей уснул. Читал про путешественников на Северный полюс и заснул на книге. Говорил, что когда вырастет, будет исследовать Арктику и лечить белых медведей.

Лев открыл глаза, улыбка тронула его губы.

— Медведей? Ну что ж, амбициозно. Легче, чем лечить академиков от высокомерия.

Катя села в кресло напротив, налила чай. Аромат — липовый, с мёдом.

— Итоги? — спросила она, отламывая маленький кусочек пирога. Пирог был с капустой.

— Итоги, — вздохнул Лев, проводя рукой по лицу. — Кирпич идёт. Сашка и Волков свою операцию провели чисто. Поставки обеспечены на 70–85%, это больше, чем мы надеялись. Программа СОСУД запущена. Со скрипом, с сопротивлением, но запущена. Леша встроился. Не до конца, но он в процессе. Бакулев совершил прорыв, который войдёт в учебники. Формально — месяц удался.

— А неформально? — спросила Катя, пристально глядя на него.