Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 1

Врач из будущего. Мир

Глава 1

Новый старый мир

Утренний свет, бледный и нерешительный, как и полагается свету второго января, пробивался сквозь строгие вертикали окна кабинета директора ВНКЦ «Ковчег». Он падал на столешницу огромного дубового стола, заваленного прямоугольниками папок, стопок бумаг и одинокого, уже остывшего стакана с чайной заваркой на дне.

Лев Борисов откинулся в кресле, пальцы правой руки медленно, с нажимом, водили по виску. Перед ним лежал листок с графиком дежурств на январь, с пометками и перечёркиваниями. Его взгляд, остекленевший от утреннего разбора бумажного шума, скользнул по цифрам, не цепляясь. В ушах ещё стоял неясный гул новогодней ночи — смех, звон бокалов, шипение бенгальских огней. Теперь этот гул сменился тихим, но настойчивым гулом иного рода — гулом предстоящей работы.

Титанической, мирной, и оттого, как ни парадоксально, казавшейся иногда более беспросветной, чем военная вакханалия. Тогда был один фронт — спасти, выстоять. Теперь их было двадцать — спасти, построить, доказать, договориться, пробить, предвидеть.

— Тринадцатое число, — раздался рядом чёткий, низкий голос, выдернувший его из раздумий. — Комиссия из Наркомздрава. Не инспекционная, а «ознакомительно-координационная». В составе семь человек, включая заместителя начальника управления лечебно-профилактической помощи и представителя ВОИР.

Лев поднял глаза. Катя, в белом, слегка накрахмаленном халате поверх тёмного платья, стояла у стола, опираясь на него ладонью. В другой руке она держала открытую историю болезни, но её внимание было всецело здесь, на этом графике и на нём. Её лицо, всё ещё сохранявшее следы усталости от праздничных хлопот, было сосредоточено и совершенно лишено той мягкости, что была в ней двенадцать часов назад на балконе.

Это была её рабочая маска — маска Екатерины Михайловны Борисовой, заместителя по лечебной работе, и маска эта была выкована из стали, терпения и бездонного запаса здравого смысла.

— Координационная, — повторил Лев, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая сухая ирония. — Значит, приедут не тыкать пальцем в грязь, а указывать, какую грязь нам по смете полагается иметь и как её правильно распределять. Прелестно. Кто ведущий?

— Постовой список прислали без указания председателя. Фамилии все знакомые, среднего звена. Но внизу приписка от руки: «Возможно присоединение профессора Н. И. Маркова для консультации по научно-исследовательской части».

Лев замер на секунду, его пальцы перестали тереть висок. Марков. Фамилия мелькнула где-то на периферии памяти — московский НИИ терапии, член-корреспондент АМН, известный скорее обилием печатных трудов и умением держаться на плаву в академических интригах, чем громкими открытиями. Старый, заслуженный консерватор.

— Марков, — произнёс он вслух, и это прозвучало как диагноз малоизученного, но потенциально опасного штамма бактерии. — Интересно, что ему в нашем «Ковчеге» может потребоваться для «консультации».

Катя молча положила перед ним тонкий, в серой обложке журнал «Медицинский работник», раскрытый на закладке. Палец её лег на заголовок статьи в разделе «Дискуссии и полемика».

— Посмотри сам. Прямо под Новый год вышло. Думаю, это и есть «консультация».

Лев потянул журнал к себе. Шрифт был мелкий, бумага шершавая. Заголовок гласил: «О некоторых тенденциях к упрощенчеству и кустарщине в современной лечебной практике». Автор — профессор Н. И. Марков.

Он начал читать, и уже через абзац по спине пробежал холодок, знакомый ещё Ивану Горькову — холодок столкновения с глупой, но системной, бюрократической агрессией. Марков не ругал «Ковчег» прямо. Он рассуждал о «недопустимости подмены фундаментальных научных подходов сиюминутной погоней за эффективностью», о «вреде самодеятельного конструирования медицинской аппаратуры без должных испытаний и лицензий», о «ложной экономии, ведущей к пренебрежению классическими, проверенными методиками».

Но каждый тезис был снабжён прозрачными примерами. «Отдельные энтузиасты» предлагали заменять сложные лапаротомии «смотрением в трубку» — явный намёк на лапароскопию. «В некоторых тыловых учреждениях» увлекались «кустарным производством аппаратов искусственного дыхания, не прошедших должной сертификации» — «Волна-Э1». А фраза о «сомнительных проектах по так называемой превентивной терапии, отвлекающих силы от борьбы с реальными болезнями» била прямо в сердце его замысла — «Программу СОСУД».

Лев дочитал до конца и медленно закрыл журнал. Раздражение, острое и жгучее, подступило к горлу. Глупец. Бюрократ от науки. Сидит в своём московском кабинете, не видел, как эти «кустарные» аппараты вытягивали с того света сотни людей, как «сомнительная» профилактика могла бы спасти тысячи…

Но почти сразу раздражение сменилось холодной, аналитической ясностью. Это не просто мнение уязвлённого академика. Это сигнал. Так система, её инерционная, консервативная часть, начинала реагировать на слишком самостоятельный, слишком успешный и потому опасный организм. Сначала статьёй в подконтрольном журнале. Потом — «консультацией» в составе комиссии. Потом — решением о «нецелесообразности» или «необходимости пересмотра». Они не шли лобовой атакой. Они начинали душить тихо, методично, бумажками и рецензиями.

Он поднял взгляд на Катю. Она смотрела на него, и в её глазах он прочитал то же понимание.

— Ну что ж, — сказал Лев тихо, отодвигая журнал. — Принимаем к сведению. Сашка уже в курсе?

— Ждёт твоего звонка. Говорит, «начал копать».

Лев кивнул. Сашка. Превратившийся из заводского парня сначала в врача, а потом в первоклассного хозяйственника и, как выяснилось, в обладателя обширной сети «нужных людей». Его «копать» означало выяснить, с кем Марков дружит, кому кланяется, какие у него обязательства перед московским начальством.

— Хорошо. Комиссию встречаем по полному протоколу. Никакой паники, никакого высокомерия. Покажем им образцовое лечебное учреждение. Пусть смотрят, пусть восхищаются. А с Марковым… посмотрим. Возможно, его просто привезли для веса.

— Или для того, чтобы этот вес обрушить на наши головы, — без тени улыбки заметила Катя. Она взяла журнал, закрыла его. — У меня в терапевтическом потоке три сложных случая. Два, думаю, туберкулёз, но атипичный. Третий — женщина с лихорадкой, сыпью и артралгиями. Местные терапевты носятся, как угорелые, диагнозов пять уже сменили.

— Пришли ко мне после обхода, — автоматически откликнулся Лев, его мозг уже переключался с административных битв на клинические. — Сейчас зайду в приёмный покой, гляну поток. От бумаг надо мозги проветрить.

Катя кивнула, повернулась к выходу, но на пороге задержалась.

— Андрей спрашивал, когда ты домой. Говорит, хочет модель корабля достраивать, которую Сашка подарил.

В голосе её прозвучала та самая, не рабочая мягкость. Лев почувствовал странный, щемящий укол где-то под рёбрами. Сын. Дом. Та самая «простая жизнь», ради которой, как выяснилось, и затевалась вся эта титаническая работа.

— Вечером, — сказал он, и его собственный голос звучал хрипловато от неожиданной нежности. — Обязательно. Скажи, чтобы клей не трогал без меня.

— Он уже знает, — улыбнулась наконец Катя, и её лицо на мгновение снова стало лицом жены, а не зама. — Твой сын. Усвоил правило: папины реактивы — табу.

Дверь закрылась. Лев посидел ещё мгновение, глядя на квадрат света на столе. Потом поднял тяжёлую чёрную трубку телефона и набрал номер внутренней связи.

— Сашка? Да, я. Видел. Найди всё, что можно, по Маркову. Кто его протежирует, на кого он сам завязан, какие у него амбиции. И проверь, нет ли у него связей в строительном или снабженческом блоке Наркомздрава. Думаю, наша «Здравница» кому-то начинает мозолить глаза. Да. Жду к обеду.

Он положил трубку, встал, потянулся, почувствовав, как хрустят позвонки. Бумажный мир отступил на второй план. Впереди был мир реальный — мир боли, неясных диагнозов и того странного, горького удовлетворения, которое приносила лишь одна работа на свете: работа врача.