Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 2

Приёмно-сортировочный блок «Ковчега» в это утро напоминал не то улей, не то отлаженный конвейер. Воздух пахнет антисептиком и стылым воздухом с улицы, врывающимся каждый раз, когда открываются двери. Санитары катят каталки, медсёстры снуют с подносами, у регистратуры гудит негромкий гул голосов. Лев, скинув китель и оставаясь в рубашке и брюках, вошёл с заднего хода, через служебный коридор. Он предпочитал появляться неожиданно — так видишь больше.

Первый же взгляд на поток заставил внутреннего Ивана Горькова едко усмехнуться. Те же самые картины, что и в его прошлой жизни, только в монохромной, более грубой упаковке. Люди с выражениями лиц от испуганного до стоически-равнодушного. И молодой врач-ординатор у третьего бокса, который с таким сосредоточенным видом слушал сердце пациента, будто пытался уловить не шумы, а тайные послания судьбы.

Лев подошёл к столу старшей медсестры приёмного покоя, Марфы Тихоновны, женщины лет пятидесяти, с глазами, видевшими, кажется, всё насквозь.

— Что интересного, Марфа Тихоновна?

— Товарищ генерал, — кивнула она, не выражая ни малейшего удивления его появлению. — Поток штатный. Травмы после гололёда, два подозрения на пневмонию, обострение язвенника… А вот в пятом боксе парнишка, направлен с завода с подозрением на инфаркт. Терапевт Глушко уже полчаса над ним колдует, но что-то не решается отправлять в ОРИТ.

Лев двинулся к пятому боксу. За занавеской сидел бледный, испуганный парень лет двадцати пяти, в робе, насквозь пропахшей машинным маслом. Напротив него, с нахмуренными бровями, сидел пожилой терапевт Глушко и смотрел на кардиограмму.

— Жмет здесь, товарищ доктор, — парень показывал на центр грудины. — И отдает будто в левую руку. И дышать тяжело с утра.

— На ЭКГ… изменения неспецифические, — бормотал Глушко, проводя пальцем по ленте. — Но учитывая боли… Молодой, конечно, для инфаркта, но кто его знает…

— Можно? — тихо спросил Лев, входя за занавеску.

Глушко вздрогнул, увидев директора, и засуетился, пытаясь встать.

— Товарищ Борисов, я как раз…

— Сидите, Николай Семёнович, — Лев махнул рукой. Он уже смотрел на пациента. Испуг в глазах, но не та смертельная тоска, что бывает при настоящей коронарной катастрофе. Дыхание частое, поверхностное, больше похожее на гипервентиляцию от страха.

— Расскажите подробнее, — обратился Лев к парню, садясь на табурет. — Боль острая или ноющая? Усиливается при движении, при глубоком вдохе?

— Н-ноющая… да. И когда глубоко вздохну — точно сильнее. И когда повернулся на станке — схватило.

Лев кивнул. Встал.

— Снимите рубаху.

Парень послушно стянул замасленную робу. Грудная клетка обычная. Лев провёл пальцами по рёберным дугам слева, надавил у места прикрепления второго-третьего рёбер к грудине.

— Ай! — парень дёрнулся. — Вот здесь! Точнёхонько!

Лев надавил ещё раз, уже увереннее. Локальная, чёткая болезненность в точке. Никакого распространения, никаких изменений кожи.

— Николай Семёнович, — обернулся он к терапевту. — Вы что-нибудь слышите при аускультации в этой точке? Шум трения перикарда? Хрипы?

— Н-нет… Тоны сердца чистые.

— Отлично. — Лев повернулся к парню. — У вас, товарищ, не сердце. У вас ребро воспалилось. От неудобной позы, от напряжения, от холода, может, продуло. Синдром Титце, если по-научному. Ничего смертельного. Тепло на грудь, покой дня на три, ибупрофен от боли. Через неделю забудете.

Парень смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смятение сменялось облегчением.

— Т…точно? А то я думал…

— Точно, — перебил Лев, уже вставая. — Товарищ Глушко, оформите, как неосложнённый реберный хондрит. На больничный. Следующий.

Он вышел из бокса, оставив за спиной ошарашенного терапевта, быстро переписывающего историю болезни, и счастливого рабочего, уже вовсю расспрашивающего, можно ли ему всё-таки пить.

Следующей была пожилая женщина, которую Катя и упоминала. Её привезли из районной больницы с температурой под сорок, сыпью непонятного характера и болями в суставах. В истории — каша из диагнозов: от брюшного тифа до ревматической атаки. Пациентка, Анна Федосеевна, лежала, стонала, и глаза её были мутными от лихорадки и, возможно, уже начинающейся интоксикационной энцефалопатии.

Лев подошёл, взглянул на кожу. Сыпь была мелкопятнистой, неяркой, больше на туловище. Не похоже на тифозную розеолу. Он взял её руки. Холодные, влажные. И тут его взгляд упал на подушечки пальцев. На нескольких из них едва виднелись крошечные, с булавочную головку, слегка болезненные при пальпации узелки багрового цвета.

Узелки Ослера. Черт побери.

Он мягко оттянул нижнее веко. На конъюнктиве, у внутреннего угла глаза, чётко виднелись точечные кровоизлияния — петехии.

«Классика, — пронеслось в голове голосом преподавателя кафедры инфекционных болезней из далёкого 2018-го. — Узелки Ослера, пятна Джейнуэя, петехии. Септический эндокардит. Ищи клапан».

— Вызывайте Углова и кардиолога, — тихо, но чётко сказал он дежурной сестре. — И принесите отоскоп. Быстро.

Когда принесли прибор, Лев аккуратно осмотрел барабанные перепонки. На одной из них — ещё одно точечное кровоизлияние. Бинго.

К этому моменту уже подбежал молодой кардиолог-ординатор.

— Слушайте сердце, — приказал Лев. — Внимательно. Ищите любой, даже самый тихий шум. Особенно на аортальном или митральном.

Ординатор, краснея от ответственности, прильнул стетоскопом к грудной клетке. Долго слушал, перемещая головку.

— Кажется… на верхушке… негромкий, дующий шум на систоле…

— Достаточно, — кивнул Лев. Он повернулся к сестре. — Немедленно берём кровь на гемокультуру, три пробирки с интервалом. Начинаем массивную терапию пенициллином, по протоколу для эндокардита. Готовьте к переводу в хирургическое отделение, возможно, понадобится санация очага. Источник инфекции, — он обернулся к полусонной пациентке, — у вас, Анна Федосеевна, зубы болят? Кариес есть?

— К… как же… — с трудом прошептала она. — Все передние…

— Вот и источник, — резюмировал Лев для ординатора. — Кариозные зубы — входные ворота. Стрептококк или стафилококк попадает в кровь, оседает на повреждённом клапане, растит себе там «грибницу». От неё кусочки отрываются — вот вам эмболии в кожу, в глаза, в мозг. Лечение — ударные дозы антибиотиков. А если не поможет — хирургия. Запомните: лихорадка неясного генеза плюс шум в сердце — думайте об эндокардите в первую очередь.

Ординатор смотрел на него, впитывая каждое слово, с почти религиозным трепетом.

— Товарищ главный врач, как вы так сразу… по этим маленьким точкам…

Лев уже отходил от койки, вытирая руки спиртовой салфеткой.

— Смотрю и думаю, — бросил он через плечо сухую, почти хаусовскую реплику. — Попробуйте. Это полезнее, чем пять учебников прочитать.

Он вышел из приёмного покоя, оставляя за собой шепоток медсестёр и восхищённый взгляд ординатора. Внутри было пусто и спокойно. На полчаса он снова стал просто врачом. И это было единственное, что до сих пор могло дать ему ощущение абсолютной, неоспоримой правоты.

Коридор на восьмом этаже, где располагались административные кабинеты службы безопасности и контроля, был самым тихим местом во всём «Ковчеге», точнее то крыло, что соседствовало с отделением антибиотиков. Здесь не бегали санитары, не катили каталки, не слышались приглушённые стоны или голоса врачей. Здесь пахло не антисептиком, а пылью, бумагой и казённой краской на стенах. Тишина была такой, что в ней отдавалось эхом собственное сердцебиение.

Алексей Васильевич Морозов остановился перед дверью с табличкой «Ст. лейтенант А. О. Семёнова». На нём была повседневная форма генерал-лейтенанта, но без орденов. Он сделал глубокий, неслышный вдох, как перед выходом на передовую из укрытия. Только здесь укрытия не было. Здесь был открытый, простреливаемый со всех сторон плацдарм под названием «рабочая необходимость».

Он постучал. Чётко, три раза.