Прекрасные украденные куклы (ЛП) - Дуки Кер - Страница 47

«Слушай свою сестру, Долли. Она говорит, что ненавидит меня. Но врёт. Её тело показывает, как сильно она меня любит.»

Я ненавижу тебя. Я повторяла это как мантру, сквозь ткань, сквозь стук крови в висках. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

«Смотри, какая она сейчас красивая.» Он грубо раздвинул мои ноги, упёрся локтями в бёдра, не давая сомкнуть их. «Она любит меня. Смотри, как её киска пульсирует, умоляя о моей любви.»

Желчь подкатила к горлу. Я чуть не вырвала, едва не захлебнувшись в собственной блевотине.

«А ты… любишь меня?» — тихо спросила Мэйси.

Мир рухнул окончательно. Он не просто пытал нас по отдельности. Он сводил нас вместе в этом аду, делая соучастницами.

«Ты ведь этого хочешь, да?» — просто сказал он.

НЕТ! — мой немой крик растворился в ткани. Горячие слёзы насквозь пропитали повязку на глазах.

«Да…» — прошептала Мэйси.

Что-то во мне сломалось. Не тело. То, что глубже.

«Однажды, возможно, — сказал Бенни, его пальцы впились в мою плоть так, что боль пронзила таз, — если моя грязная куколка меня сильно разозлит. Но я — не извращенец, милая Долли, несмотря на ложь твоей сестры.»

Потом его язык заменил палец. Горячий, влажный, неумолимый. Он знал каждую точку, каждый нерв. Я сопротивлялась из последних сил, пытаясь отключиться, уйти в небытие. Но тело — предатель. Нервные окончания вспыхивали, против воли, против разума, увлекая меня на гребень волны, которую я ненавидела больше всего на свете.

Он сосал мой клитор, и я вздрогнула в последней, тщетной попытке сопротивления. Контроль рухнул. Волна накрыла с такой силой, что я закричала — не от боли, а от невыносимого, постыдного удовольствия. Крик превратился в стон — без моего согласия, против всей моей воли.

В этот миг Бенни из мучителя превратился… в утешителя. Дарителя того, в чём отказывалось себе моё измученное сознание. Всего на мгновение. Но этого было достаточно.

И в этом миге животного, физического освобождения я возненавидела его сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем от ударов, чем от голода, чем от страха.

Эта ненависть стала холодным, стальным стержнем внутри.

Я выберусь отсюда. Или умру, пытаясь это сделать.

Глава восемнадцатая

«Гоночный красный»

«Проснись.» Тёплое дыхание Диллона коснулось уха. «Я приготовил твоё платье.»

Я давно не спала, просто лежала с открытыми глазами, чувствуя тяжесть его руки на талии. Вчера он принёс меня сюда, и мы застыли так — в тихом, прочном объятии, которое было единственным якорем в этом шторме.

Механически сбросив одеяло, я пошла в душ. В зеркале мелькнуло бледное, отчуждённое лицо. Я отвернулась. Струи горячей воды омывали кожу, смывая не грязь, а ощущение прошедшего дня. Когда я вышла, Диллон уже ждал с полотенцем. Он молча вытер мне спину, плечи, движения были размеренными и точными. Потом бросил полотенце на кровать.

На краю лежали чистые чёрные трусики. Он присел, похлопал по одной моей лодыжке, потом по другой, помогая надеть их. Он обращался со мной, как с ребёнком после тяжёлой болезни, и во мне не было сил ни протестовать, ни благодарить. Просто пустота.

Я подняла ноги, когда он натягивал на мои икры, а затем и на бёдра чёрные, тонкие колготки. Подняла руки, когда он надевал через голову платье — простое, тёмное, без украшений. Ткань мягко упала вниз, остановившись чуть ниже колен. Я втиснула ноги в балетки, собрала волосы в тугой, небрежный пучок — всё движениями автомата.

«Ты готова?» — его голос был тише обычного.

Я кивнула. Это был необходимый ритуал, шаг, который нужно было сделать.

Но внутри я знала: я не готова. Не готова опустить их в холодную землю. Не готова принять, что последнее, что они увидели в этом мире, было отражение моего кошмара. Тихая, всепоглощающая мысль пульсировала в висках: Они умерли из-за меня. Это знание было тяжелее любого гроба.

Смотреть, как два одинаковых гроба скрываются в сырой земле, — это сюрреалистично. Особенно зная, что рядом стоят надгробия, которые они когда-то купили для Мэйси и меня, думая, что мы мертвы. Теперь их имена будут высечены там.

Придется ли мне хоронить рядом и Мэйси? Нет. Эта мысль была слишком чудовищной, чтобы её удержать.

Я узнавала лица вокруг могил — дальние родственники, старые знакомые родителей. Но я не знала их по-настоящему. Их взгляды, полные жалости, любопытства и немого вопроса «почему?», давили сильнее земли. Поэтому вчера я не пошла на поминки. Не вынесла бы.

«Можешь отвезти меня выпить, прежде чем мы поедем домой?» — спросила я, прижимаясь к Диллону. Его крепкие руки были единственной опорой, не дававшей коленям подкоситься.

«Ты уверена, что не хочешь зайти на приём?» — его голос был тихим, без давления.

Я покачала головой. «Нет.»

Он молча кивнул, помог дойти до машины. Всю дорогу его ладонь лежала на моей руке, тёплая и тяжёлая, как якорь.

Мы остановились у «Джози», бара неподалёку от участка, где часто собирались коллеги. Гул голосов, приглушённая музыка, запах пива и старого дерева — всё это было грубым, но живым. Мне это было нужно. Пространство, где не пахло смертью и цветами.

«Виски. Без льда. Два,» — сказала я бармену, когда мы протиснулись к стойке.

«Филлипс. Держись,» — кто-то похлопал меня по плечу. Я кивнула, не оборачиваясь.

Первый стакан я осушила одним движением. Огонь прошёл по горлу, разливаясь смутным теплом. Я постучала пальцем по стойке, прося ещё.

«Кто-то умер?» — раздался насмешливый, заплетающийся голос справа. Пьяный голос.

«Её родители, идиот,» — буркнул кто-то другой.

«А, точно… Ну что, уже поймали того ублюдка?» — пьяный не унимался.

Я узнала голос. Симмонс. Мой бывший напарник, чьи неуместные ухаживания я когда-то пресекла ударом в нос. Видимо, он всё ещё затаил злобу.

«Да заткнись ты уже,» — прорычал над моим ухом Диллон, напрягаясь, чтобы встать.

Я положила руку ему на живот, мягко, но твёрдо удерживая на месте. «Не стоит.»

«Симмонс, хватит,» — предупредил его кто-то третий.

Но Симмонс, подогретый алкоголем и старым унижением, продолжал: «Кто её вообще допросил как следует? Мы все знаем, что она не в себе после того, что с ней было. Может, она сама всё устроила?»

Белая, чистая ярость, та самая, что клокотала во мне с утра, вспыхнула с новой силой. Она была резкой и ясной, почти облегчением после тупой боли.

Я встала, опередив Диллона. Повернулась. И со всей накопленной за день силой ударила Симмонса ладонью по носу.

Хруст был удовлетворительно громким. Он отшатнулся, кровь брызнула на барную стойку. Подняв чью-то полную пинту, я вылила ему её на голову, а пустой стакан разбила у его ног.

«Протрезвей, урод,» — сказала я холодно, чувствуя, как дрожь ярости сменяется ледяным спокойствием. — «Ты себя позоришь.»

«Ты… сумасшедшая сука!» — захрипел он, зажимая нос.

Следующий удар — уже кулак Диллона — отправил его в нокдаун. Поднялся шум, несколько человек потащили Симмонса к выходу.

«Никто так не думает, Филлипс,» — сказал Маркус, другой детектив, кладя руку мне на плечо.

Я кивнула, но его слова не дошли до сути. Мне было всё равно, что они думают. Я знала правду. И она была горше любой их сплетни.

На улице холодный воздух обжёг лёгкие. Я повернулась к Диллону. Внезапная, почти истерическая энергия пульсировала во мне.

«Мой герой,» — сказала я с кривой ухмылкой.

Он покачал головой, но в его глазах читалось понимание. «Он давно точил зуб. Жаль, ты опередила.»

Насилие не принесло покоя. Но оно выпустило пар, ненадолго отодвинув гнетущее чувство вины. Сейчас я чувствовала себя живой. Слишком живой.

«Поехали домой,» — сказал Диллон, открывая дверь машины.

Я села, и по дороге странная смесь опустошения и адреналина колотилась во мне. Барьеры рухнули. Боль, ярость, потребность в ощущении — всё смешалось.

Когда он заглушил двигатель у моего дома, я повернулась к нему. Тишина в салоне была оглушительной.