Прекрасные украденные куклы (ЛП) - Дуки Кер - Страница 26

«Почему ты так добр ко мне?» — шёпот вырывается сам, и одна предательская слеза скатывается по щеке.

Он берёт моё лицо в свои большие, шершавые ладони. Стирает слезу большим пальцем.

«Потому что ты этого заслуживаешь. Потому что, возможно, я и есть тот самый смотрящий», — его голос тих, но в нём нет неуверенности. Он наклоняется ближе. «И впервые за восемь месяцев ты впустила меня внутрь. Я вижу тебя, Джейд».

Но выдержишь ли ты то, что увидишь, Диллон? — кричит во мне голос страха.

«Я не люблю впускать людей, — признаюсь я, и голос дрожит. — Обычно им не нравится то, что внутри».

Его нос касается моего. Я закрываю глаза.

«Ты впустила меня. Мне нравится. Очень. И я не собираюсь уходить».

Его губы находят мои. Они тёплые, удивительно мягкие. Такой резкий контраст с тем колючим, мрачным циником, которого я знала все эти месяцы. Когда его сильная рука обвивает мою талию, я издаю тихий вздох, растворяясь в этом ощущении.

Его поцелуй заставляет мои губы разомкнуться, и его язык встречается с моим. Он на вкус сладкий, как тот сахар, что он сыпет в кофе. Этот поцелуй кружит голову сильнее любого виски. После всей боли с Бо это пьянит — чувствовать, что ты всё ещё желанна. Несмотря на все трещины.

Я осторожно провожу ладонями по его груди, ощущая под тканью твёрдые мышцы. Он воспринимает это как приглашение, и его поцелуй становится глубже, настойчивее. Из его груди вырывается низкий, сдавленный стон.

С каждым движением его языка я теряю почву под ногами. Его щетина, грубая и колючая, царапает мою кожу — совсем не так, как гладкое, выбритое лицо Бо. Это по-другому. Настоящее. И мне это нравится. Очень.

Наконец он отрывается, и я стону от потери.

Глубокий, довольный смешок вырывается у него из груди. Он прижимается лбом к моему, его тёмные глаза горят.

«Что это?» — выдыхаю я, ещё не придя в себя.

«То, что должно было случится. Это… идеально».

С этими словами он отступает, и в его взгляде снова появляется привычная жесткость.

«Обувайся. Я отвезу тебя кое-куда. Хочу кое-что тебе показать».

Я всё ещё пьяна от поцелуя, ноги ватные. «Это путешествие будет включать в себя блины?» — спрашиваю я с улыбкой, в которой больше надежды, чем я готова признать.

Он подмигивает. «Я же обещал откормить твою тощую задницу. А теперь шевелись, Филлипс, пока я не понёс тебя обратно в спальню. И если я это сделаю, — его улыбка становится хищной, волчьей, — завтрак мы точно проспим».

Он сворачивает на гравийную дорогу, ведущую к заброшенному кладбищу, и тяжёлый завтрак подступает к горлу кислым комом. Когда я решаюсь бросить на него взгляд, его костяшки на руле белеют, а челюсть сжата так, будто хочет раздавить гранит. Он подъезжает к самому краю, под сенью огромного, почти чёрного от возраста дуба, и глушит двигатель.

Где-то за горизонтом уже грохочет гроза, а значит, у нас мало времени.

— Почему мы здесь?

Он отвечает лишь мрачной, безрадостной ухмылкой и выходит из машины. Его спина, напряжённая под мокрой от влажного воздуха футболкой, выдаёт каждое движение мускулов, когда он длинными шагами направляется к одинокому надгробию у самого дерева. Камень — самый новый на всём этом забытом Богом участке, и в вазе на нём — свежие, не успевшие завянуть цветы.

Я следую за ним и читаю надпись. Буквы врезаны резко, без изящества.

Делани Скотт

14 ноября 1981 — 3 мая 2010

Любимая дочь и сестра

— Это… — начинаю я, кладя руку на его каменное плечо.

— Моя младшая сестра, — его голос звучит ровно, слишком ровно. — В этом году ей бы стукнуло тридцать пять.

Я опускаю руку и нахожу его ладонь. После нашего поцелуя, после всей той хрупкой надежды за завтраком, это кажется единственно правильным.

— Мне так жаль.

Он поворачивается, и в его глазах цвета расплавленного горького шоколада мелькает та боль, которую не стирают годы.

— Мне тоже.

— Что случилось?

По нему проходит волна — не печали, а чистой, концентрированной ярости. Я инстинктивно пытаюсь высвободить руку, но его хватка становится железной.

— Один ублюдок. По имени Чип. Я с первого взгляда возненавидел эту гниду. Всегда знал, что Лэни достойна большего, чем это ничтожество.

— Он… причинил ей боль? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Он фыркает — звук, полный презрения и бессилия.

— Боль? Он её уничтожил, Джейд. Полностью. Наркотики, алкашка, мелкие пакости. Типичное отребье. Но она в него верила. Верила каждому его слову. А скоро мы и саму её перестали узнавать. Он подсадил её на героин. Сделал беременной.

Первая тяжёлая капля дождя падает мне на щеку, заставляя вздрогнуть.

— Она завязала. Выбралась. И я лично предупредил этого отброса держаться от неё подальше. И он послушался… По крайней мере, я так думал. — Он качает головой, не отрывая взгляда от мокрой земли. — Я, блядь, и не подозревал, что он любит бить женщин.

Содрогаюсь, вспоминая удары. Тот специфический звук — кулака о плоть, кости о стену. Гром гремит ближе, заставляя сердце ёкнуть.

Диллон проводит свободной рукой по лицу, смахивая воду или что-то иное.

— В первый день рождения Жасмин… — он замолкает, видя мой немой вопрос. — Моей племянницы. На его лице на миг появляется что-то вроде улыбки, тёплой и настоящей, но она гаснет быстрее, чем вспыхнула. — Он объявился. Наговорил Лэни сказок о том, как завязал, как изменился.

Его челюсть снова напрягается.

— Враньё. И когда она, дура, отказалась его впустить… он ударил её. Сильнее, чем обычно. А когда понял, что переборщил, что моя сестра не дышит… он смылся. Даже не попытался помочь. Не вызвал скорую. Оставил годовалую Жасмин одну в комнате с телом матери и просто испарился.

Ненависть исходит от него волнами. Он вырывает руку из моей хватки и опускается на колени перед камнем, впиваясь пальцами в гранит, словно хочет его раскрошить. Я даю ему эту минуту — тишины, ярости, беспомощности — пока в моей голове проносятся вопросы. Нашли ли Чипа? Где девочка? Справедливость… была ли она вообще возможна?

Молния рассекает небо, и почти сразу оглушительный раскат грома вырывает его из оцепенения. Он поднимается. Дождь хлещет уже по-настоящему, за секунды промочив его футболку насквозь, обрисовав каждую мышцу, каждый шрам.

Мы не бежим к укрытию. Застыли под этим ледяным ливнем, глаза в глаза.

Двумя стремительными шагами он закрывает расстояние между нами. Его пальцы впиваются в мои мокрые волосы, принудительно поднимая моё лицо.

— Я искал его три года. Три долгих, чёртовых года. Каждый вечер. Каждый выходной. Делал то, что не смог или не захотел сделать мой отдел. — Он прижимается лбом к моему, и вода стекает с его лица на моё. — Это было смыслом. Единственной мыслью. Я хотел справедливости для Лэни. И хотел знать, что он никогда не подберётся к Жасмин.

В моей груди всё сжимается. Я знаю это чувство. Знаю его до мозга костей.

— Ты нашёл его?

Тихий, животный рык вырывается из его груди.

— Нашёл. В дешёвом мотеле в Небраске. Выследил, как собаку.

— И… произошла... справедливость, надеюсь? — едва слышно спрашиваю я.

Наши взгляды встречаются, и понимание бьёт между нами, как молния. Оно висит в воздухе — тяжёлое, тёмное, реальное.

— Он умер от передозировки. Тело нашли с жгутом на руке и иглой в вене. Никто не вызвал помощь. Никому, блядь, не было дела. За два дня до того, как его обнаружили.

Мои пальцы скользят по его мокрой груди, чувствуя бешеный стук сердца.

— Ты заставил его заплатить. Он получил по заслугам.

Мои слова тонут в рёве бури.

Его губы — единственное тёплое место в этом ледяном аду — нависают над моими.

— Найти Чипа было всем, о чём я думал. Всей моей жизнью. А теперь, когда его нет… груз с плеч сняли. Смотреть, как его глаза расширяются от страха, когда я ввожу ему дозу… это был самый яркий момент в моей гребаной жизни. А потом наблюдать, как он угасает, как душа покидает эту мразь… это стало моим новым любимым воспоминанием.