В тени государевой (СИ) - Самтенко Мария - Страница 47

Мне очень хочется сказать ему, что нечего было гадить у нас в Империи. И светлость трогать не следовало. Ни ему, ни Райнеру… обоим Райнерам, Джону и Освальду. Но голова еще слишком болит.

– Как вы? – спрашивает император.

– В порядке, – шепчу я, прижимая руки к вискам и цепляясь за последнее важное. – Можно… можно пойти? Мне нужно вернуться, там светлость… Степанов.

– Сидите. За вами придут.

Ловлю в строгом голосе тень сочувствия и послушно сажусь на скамейку. Статуя крылатой богини выглядит так, будто вот-вот свалится на меня. Закрываю глаза и считаю до ста. Сбиваюсь, потом опять начинаю считать. Спустя какое-то время появляются люди, голоса. Врачи? Кровь? Схватить? Кого? Степанов?

Цепляюсь за это имя и открываю глаза. Сползаю со скамейки, трясу головой. От этого становится только хуже, конечно же. Ну и ладно, плевать!

– Простите. Мне нужно знать, как там Михаил Александрович.

На меня обращают внимание, сажают обратно на скамейку. Мужчина лет шестидесяти, в форме, усатый, с бородкой и смутно знакомым лицом, склоняется ко мне:

– Сидите. Вас должны осмотреть. Михаила Степанова обнаружили на побережье залива, между Стрельной и Петергофом. Без сознания, состояние стабильно тяжелое, сейчас везут в больницу. Пострадавший успел рассказать про заговор с участием Григория Распутина, но без подробностей.

Степанов живой! Везут в больницу! Без сознания, но плевать – весь опыт моего общения с этим человеком говорит о том, что для него это в порядке вещей!

Мне тут же становится легче. И даже головная боль, кажется, чуть-чуть отступает. Степанов жив, Распутин мертв – что может быть лучше? Ах, да, мы не выполнили план по фонтанам, но в другой раз.

– Рядом был обнаружен мумифицированный труп неустановленного лица, – продолжает человек в форме. – Вы можете что-то про это пояснить?

– О, разумеется! Сейчас расскажу.

Глава 57

На самом деле, я не так уж и много успеваю пояснить – появляется врач. Короткий осмотр, длинный диагноз: что-то про выгорание, переутомление и последствия резкого обрыва ментального воздействия. Моргнуть не успеваю, а меня уже волокут в больницу. Светлая палата, лекарства, теплое питье, покой – и я проваливаюсь в сон без сновидений.

Три дня в больнице, полтора из которых сплю, а оставшиеся – отвечаю на вопросы компетентных органов. Пытаюсь узнать про Степанова и выясняю, что он в целом в порядке, только застрял в больнице недели на две. Могло быть и дольше, но обошлось без серьезных травм. Там, на холодном побережье залива, мне показалось, что у него сломаны два ребра, но я, к счастью, ошиблась.

Больница у светлости, как назло, на другом конце Петербурга, так что возможность посмотреть, что именно он имеет в виду, когда пишет «в порядке», я получаю только после выписки.

Но с этим меня ждет фиаско! Потому что к светлости меня по-прежнему не пускают! Невеста, и что? Плевать, «не положено»! Да, мне передают записку, но вопросов после нее остается больше, чем ответов.

Серьезный госпиталь, ругаться бессмысленно, и остается лишь…

– Ольга Николаевна!.. – светлость распахивает окно, хватает меня за руки, помогает забраться. – Да что ж вы опять через окно-то!..

И тут же обнимает меня, так, что я не успеваю ни слезть с подоконника, ни отцепить страховочную веревку, ни объяснить, что коридорный, или как там называется эта должность, со второго этажа отказался принципиальным и отказался меня пускать, зато с третьего – нет. Меня встретили, дали оставить уличную одежду, помогли со страховкой, а потом я просто спустилась на этаж вниз. О том, сколько это стоило, и в каких выражениях я планирую объясняться с главврачом, если меня поймают, история умалчивает.

– То, что я ваша невеста, не всегда помогает, – улыбаюсь я, прижимаясь к больничной пижаме светлости. – Кстати, ночью тут охрана под окнами, не пробраться. Вот и пришлось ждать утра.

Тихий петербургский рассвет освещает лицо Степанова. Улыбка едва оттеняет болезненную усталость, и я на секунду жалею, что решилась его побеспокоить. Вот только написанной неровным почерком записки, может, и было достаточно, чтобы убедиться в том, что его жизнь вне опасности, но попрощаться перед возвращением в Бирск мне хотелось лично.

– Бирск? Что-то случилось?

Светлость отпускает меня, садится на постель, смотрит с едва уловимой тревогой. Я знаю, что его ссылка закончилась – император принял решение о помиловании. Так что он как раз может никуда не возвращаться, и просто попросить главного архитектора, Фаниса Ильдаровича или кого-нибудь из институтских друзей переслать вещи. Либо оставить все как есть и съездить, самому после выписки. Да. Он может. А я…

– Просто у меня там учеба, Славик и Марфа, – объясняю я, глядя в прозрачные глаза Степанова. – Я все-таки решила поговорить с ней лично и обозначить, как она была неправа. И документы нужно забрать. А вы вчера написали, что хотите… что любите…

Да что ж это такое! Почему это так тяжело выговорить?! Я чувствую себя в мыльной опере – а светлость смеется:

– Боже мой! Оленька! Да если бы я подумал, что вы из-за этого станете лазать по окнам и платить коридорным, то подождал бы до выписки!

Светлость встает и протягивает руки, и я прижимаюсь к нему, снова оказываясь в теплых объятиях. Прохладные, на контрасте, пальцы зарываются мне в волосы, гладят, перебирают пряди.

– Ольга Николаевна, я люблю вас и хочу, чтобы вы навсегда остались со мной, – говорит он, чуть отстранившись, и наконец-то целует.

Я прикрываю глаза, тянусь за его губами и отвечаю. Мир растворяется, смывая напряжение и усталость, оставляя лишь ласковое тепло.

– Я тоже люблю вас, – кажется, это звучит с запозданием, потому что оторваться от светлости, перестать целовать его нельзя, невозможно.

Какой там Бирск!

– В общем, я… я решила, что еще неизвестно, когда вас выпишут, – признаюсь я, когда Степанов все же возвращается в постель и садится, поджав босые ноги и опираясь спиной на подушки. – И если я просто напишу вам, а потом возьму и уеду, вы можете решить, что я вас отшила.

– Что вы, я никогда бы так не подумал, – улыбается Степанов. – Может, следовало сказать еще в Бирске, но я не хотел драматизировать. Там и без того была напряженная обстановка.

Я вспоминаю его поцелуй, первый и он же прощальный, и соглашаюсь:

– Да. Но меня не оставляет ощущение, что я что-то забыла.

– Правда? С вашего позволения, я напомню.

Прохладные губы светлости, его руки на моих плечах – но без лишнего, это все после свадьбы – а потом он как-то спокойно и буднично сообщает, что может вступить в мой род. Фамилию он однажды уже поменял, и сделать это второй раз его нисколько не затруднит.

– А что насчет Марфы, так, может, все-таки подождете? Мне кажется, вам стоит чуть-чуть остыть. А с делами вполне справится Вячеслав. Вы же не планируете там его оставлять?

Мы обсуждаем Славика, Марфу, дела, вступление в род. Жилье: светлость предлагает остановиться в его квартире на Невском. Его работу, мою учебу и множество других повседневных вещей. Спокойно и доверительно, как обычно. Признание ничего не меняет: он был и остается самым дорогим человеком в моей новой жизни.

И я могу только порадоваться, что мне не пришлось чем-то жертвовать, чтоб это понять.

За беседой мы пропускаем голоса в коридоре – и вот, пожалуйста, высочайший визит. Объявленный, кстати, заранее, но светлость совсем про него забыл. Напрочь, говорит, вылетело, когда увидел, что я опять залезла через окно.

Я спешно прощаюсь, но император смотрит на меня так же, как на террасе Константиновского дворца, и спокойно спрашивает, до чего мы в итоге договорились. Выслушивает объяснения светлости, бросает взгляд на часы и говорит:

– Михаил, я уже объявил, что ваша ссылка закончилась досрочно, и после лечения вы возвращаетесь на должность. Но есть нюансы.

Начало предполагает длинную речь, и я остаюсь послушать.