Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 20

— Именно поэтому ты должна быть заметной, — ответила она уже тише, почти серьёзно. — Красота здесь — это инструмент. Такой же, как лук. Просто другой.

Хэймитч большую часть времени сидел в стороне, развалившись в кресле, с неизменным стаканом в руке, наблюдая за всем происходящим с выражением усталого цинизма. Он не вмешивался до тех пор, пока разговоры не начинали уходить слишком далеко в область символизма и пафоса.

— Вы тут можете хоть в огонь их завернуть, — лениво бросил он, когда стилисты в очередной раз заговорили о «метафоре возрождения», — но если Капитолий их не запомнит, всё это — пустая трата ткани.

Эффи тут же вспыхнула.

— Хэймитч! Это высокое искусство!

— Это реклама, — спокойно парировал он. — И чем она проще, тем лучше работает.

Китнисс украдкой посмотрела на него, словно ища подтверждения своим сомнениям.

— Значит, я должна притворяться тем, кем не являюсь? — спросила она.

Хэймитч пожал плечами.

— Нет. Ты должна показать ровно то, что в тебе есть. Просто под правильным светом.

В этот момент Цинна попросил Китнисс выйти в центр комнаты. Костюм уже почти был готов, и когда она встала под направленный свет, даже Хэймитч слегка выпрямился в кресле. Образ не делал её мягче или безопаснее — наоборот, он подчёркивал напряжение, скрытую силу, ту самую внутреннюю готовность защищаться и нападать.

— Вот, — сказал Хэймитч после короткой паузы. — С этим можно работать.

Эффи выдохнула с явным облегчением, словно только сейчас получила негласное одобрение.

— Видишь? — сказала она Китнисс, уже мягче. — Мы не меняем тебя. Мы просто помогаем другим увидеть тебя такой, какая ты есть.

Китнисс ничего не ответила, но Пит, наблюдая со стороны, заметил, как её плечи чуть расслабились. Она всё ещё ненавидела саму идею быть выставленной напоказ, но начинала понимать правила игры — и, что важнее, принимать помощь, даже если та приходила в обёртке из блеска, ткани и слишком громких слов.

А Хэймитч, сделав глоток, уже смотрел на них обоих с тем самым выражением, которое Пит научился распознавать: осторожная, почти суеверная надежда, которую он не позволял себе озвучить вслух.

Вечером, когда стилисты наконец ушли, унеся с собой рулоны ткани, планшеты с эскизами и ощущение того, что апартаменты пережили локальный ураган, в комнатах стало неожиданно тихо. Свет стал мягче, воздух — спокойнее, и только теперь появилось ощущение, что день действительно подходит к концу.

Эффи первой нарушила тишину. Она аккуратно уселась за стол, выпрямив спину так, будто даже в отсутствие публики не позволяла себе расслабляться полностью, и разложила перед собой тонкую папку с заметками.

— Итак, — сказала она деловито, сцепив пальцы. — Церемония открытия. Самое первое ваше официальное появление как трибутов. Всё будет идти строго по порядку, без импровизаций, и я прошу вас это запомнить.

Хэймитч тем временем устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу и держа стакан так, словно это был его единственный якорь в реальности.

— Импровизация — это плохо, — протянул он. — Особенно когда вокруг камеры, деньги и люди, которые мечтают, чтобы вы оступились.

Эффи бросила на него быстрый, предупреждающий взгляд, но продолжила:

— Вы будете выезжать на платформе вместе, медленно, по центральной аллее. Музыка, свет, камеры — всё синхронизировано. Вам не нужно говорить ничего. Только смотреть, двигаться и… — она сделала паузу, — производить впечатление.

— Вот тут я и вмешаюсь, — лениво сказал Хэймитч, подаваясь вперёд. — Смотреть — не значит пялиться. Стоять — не значит застыть. И уж точно не значит ёрзать, как на допросе.

Китнисс нахмурилась.

— Я не умею—

— Знаю, — перебил он. — Поэтому слушай. Плечи расправлены, подбородок чуть выше привычного. Не гордо, а уверенно. Ты не просишь внимания — ты его принимаешь.

Эффи шумно вздохнула.

— Хэймитч, пожалуйста, не запугивай её.

— Я не запугиваю, — пожал он плечами. — Я объясняю, как не выглядеть жертвой.

— Они и так жертвы, — резко ответила Эффи, тут же осёкшись. Она помолчала секунду и уже тише добавила: — Но они не должны это показывать.

Хэймитч хмыкнул.

— Видишь? Мы почти согласны.

Пит наблюдал за ними, отмечая, как естественно они перебивают друг друга, как спорят не всерьёз, а по привычке, словно этот диалог повторялся из года в год, менялись только лица напротив.

— Дальше, — продолжила Эффи, листая записи. — После вас — следующий дистрикт. Всего двадцать четыре платформы. Движение займёт ровно столько, сколько нужно для трансляции. Ни шага в сторону, ни резких жестов.

— Особенно не машите как идиоты, — добавил Хэймитч. — Один чёткий жест. Медленный. Осмысленный. Лучше меньше, чем больше.

Эффи тут же вскинулась:

— Вовсе не идиоты! Это праздник!

— Это бойня в красивой обёртке, — спокойно ответил он. — И зрители это знают. Просто делают вид, что нет.

Они обменялись взглядами — коротким, усталым, но каким-то удивительно согласованным.

— Ладно, — сказала Эффи, примирительно. — Главное — вы вместе. Дистрикт Двенадцать напоминает о себе. Вы держитесь уверенно, спокойно, и, ради всего хорошего, не делайте ничего неожиданного.

Хэймитч усмехнулся и посмотрел на Пита.

— Слышишь? Это про тебя.

Пит едва заметно улыбнулся.

— Я понял.

Эффи закрыла папку и, на мгновение забыв о своей роли, устало опустила плечи.

— Мы делаем всё, что можем, — сказала она мягко. — Дальше многое будет зависеть от вас.

Хэймитч кивнул, делая глоток.

— И от того, насколько хорошо вы умеете выглядеть живыми, когда вокруг все ждут вашей смерти.

Повисла тишина. Не тяжёлая — честная.

А потом Эффи фыркнула:

— Ну и романтик же ты, Хэймитч.

— Ты меня любишь, — ответил он беззлобно.

— Только по долгу службы, — парировала она.

Эффи вдруг замерла посреди комнаты, словно её что-то укололо изнутри, а потом резко вскинула голову.

— О нет. Нет-нет-нет… — пробормотала она, глядя на настенные часы, и тут же всплеснула руками. — Начинается!

— Если это снова про расписание, — устало протянул Хэймитч, — то уверяю тебя, я уже опоздал морально.

— Ток-шоу, Хэймитч! — возмущённо воскликнула Эффи, уже направляясь к панели управления. — Ток-шоу Цезаря Фликермана. Мы обязаны это посмотреть.

Китнисс недоверчиво нахмурилась.

— Зачем?

Эффи обернулась к ней с таким выражением лица, будто услышала святотатство.

— Затем, дорогая моя, что это — зеркало. Лучшее, самое честное и самое беспощадное зеркало Капитолия. По нему можно понять, как вас уже видят. Какой у вас имидж. Кто вы для публики: жертвы, тёмные лошадки или… — она загадочно понизила голос, — потенциальные фавориты.

Пит молча наблюдал, как Эффи возится с пультом. Она нажимала кнопки с почти детской сосредоточенностью, иногда хмурясь, иногда шепча что-то себе под нос, и наконец потолок тихо загудел. Из него плавно выдвинулся огромный экран — тонкий, без видимых креплений, будто материализовавшийся из воздуха. Свет в комнате автоматически приглушился, и апартаменты сразу потеряли ощущение уюта, превратившись в зрительный зал.

— Садимся, — скомандовала Эффи, устраиваясь на диване так, словно это был её личный театр.

Экран вспыхнул, и пространство заполнила яркая, почти агрессивно жизнерадостная заставка: золото, неон, вспышки света, динамичная музыка, от которой невозможно было не обратить внимание. Камера пронеслась над залом, полным аплодирующей публики, и остановилась на центральной фигуре.

Цезарь Фликерман появился в кадре так, будто всегда там и был. Высокий, безупречно ухоженный, с ослепительной улыбкой и волосами, окрашенными в насыщенный синий оттенок, он буквально излучал уверенность. Его костюм переливался под светом софитов, каждая деталь была продумана так, чтобы притягивать взгляд, а движения — отточены до автоматизма.