Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 19

— Можно? — спросила она, хотя уже сделала шаг внутрь.

— Конечно, — ответил Пит и отступил в сторону.

Она прошла в номер, огляделась, будто ища, за что зацепиться взглядом, и остановилась посреди комнаты. Несколько секунд они молчали. Это было не неловкое молчание — скорее, тяжёлое, наполненное словами, которые не хотят выходить первыми.

— Я… — Китнисс наконец заговорила, но тут же запнулась и раздражённо выдохнула. — Я помню другого тебя, Пит.

Он кивнул. Медленно. Потому что спорить с этим было бессмысленно.

— Мы не были близки, — продолжила она, глядя куда-то мимо него, — но ты всегда был… тихим. Мягким. Ты улыбался, даже когда было тяжело. А сегодня… — она подняла на него взгляд, — сегодня ты выглядел так, будто всегда знал, что делать. Будто тебе это… привычно.

Пит почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, что этот разговор будет. Знал, что он неизбежен. И всё равно не был готов к тому, насколько прямо она это скажет.

— Я не могу объяснить это так, чтобы ты поверила, — честно сказал он после паузы. — И если начну, это будет звучать как ложь или безумие.

Китнисс нахмурилась.

— Тогда скажи хоть что-нибудь, — тихо сказала она. — Потому что мне страшно.

Он подошёл ближе, но не слишком, оставляя между ними пространство. Потом мягко, почти незаметно сменил направление разговора — так, как умел делать это всегда, ещё до всех изменений.

— Ты помнишь хлеб? — спросил он вдруг.

Она моргнула, явно не ожидая этого.

— Что?

— Хлеб, — повторил он. — Из пекарни. В тот год, когда у тебя всё было совсем плохо.

Китнисс замерла. Потом медленно опустилась на край кресла.

— Помню, — сказала она тише. — Я думала… думала, что это просто неудачная партия.

Пит слабо усмехнулся.

— Я делал их такими специально. Сжигал сверху почти до угля, но следил, чтобы внутри они оставались целыми. Тогда мне разрешали их выбрасывать — мол, испорчены. Меня ругали за это. Орали. Иногда наказывали.

Он пожал плечами.

— Но ты ела. Значит, оно того стоило.

Китнисс смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них медленно, почти болезненно проступало понимание.

— Это был ты… — прошептала она. — Всегда ты.

— Я никогда не был только тем, кем казался, — сказал Пит спокойно. — Просто раньше мне не приходилось это показывать.

Она долго молчала, потом вытерла ладонью глаза — сердито, почти зло, будто злилась на себя за слабость.

— Ты помог мне выжить, — сказала она. — Тогда. И сейчас.

Пит кивнул.

— Значит, давай сосредоточимся на этом, — мягко ответил он. — А не на том, кем я стал.

Она посмотрела на него уже иначе — всё ещё настороженно, но с тем самым доверием, которое не требуют и не объясняют, а просто принимают.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но ты мне ещё расскажешь. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — согласился Пит.

И в этот момент тишина между ними стала легче — не потому, что вопросы исчезли, а потому, что между ними снова было что-то общее, что пережило и голод, и страх, и слишком резкие перемены.

Глава 9

Подготовка к церемонии началась без пафосного объявления — просто однажды утром двери их апартаментов распахнулись, и в пространство, ещё недавно казавшееся почти уютным, ворвался вихрь запахов, тканей, голосов и чужой энергии. Пит успел лишь поднять взгляд от окна, когда понял: это и есть стилисты. Те самые люди, которым предстояло превратить двух подростков из самого бедного дистрикта в зрелище для всего Панема.

Стилисты ворвались в их жизнь не как специалисты, а как стихийное бедствие — разноцветное, громкое и абсолютно уверенное в собственной правоте. Пит успел лишь отступить на шаг, прежде чем пространство апартаментов перестало принадлежать ему и Китнисс и превратилось в мастерскую, сцену и лабораторию одновременно.

Главным был Цинна — и Пит отметил это почти сразу, хотя тот говорил меньше остальных. Высокий, сдержанный, одетый проще, чем принято в Капитолии, он двигался медленно и смотрел так, будто видел не только то, что есть, но и то, чем это может стать. Его голос был спокойным, почти тихим, и именно поэтому к нему прислушивались все остальные. Он не размахивал руками, не повышал тон, но стоило ему сказать: «Нет, это лишнее», — как идея мгновенно умирала. В Цинне не было капитолийской истеричности; в нём чувствовалась внутренняя дисциплина, и Пит, сам того не желая, отметил это как нечто родственное.

— Не делайте из них карикатуру, — сказал Цинна, впервые обратившись напрямую, когда остальные уже предлагали добавить ещё света, ещё блеска, ещё движения. — Они не символ. Они люди. И именно это должно быть видно.

Рядом с ним почти постоянно мелькала Флавия — женщина с короткими, ярко-жёлтыми волосами и заразительным смехом, которая говорила быстро и эмоционально, словно боялась, что её не успеют услышать. Она была искренне влюблена в процесс, восторгалась Китнисс почти детски и постоянно пыталась прикоснуться — поправить прядь, разгладить ткань, словно проверяя, реальны ли они.

— Посмотри на неё, — шептала она Питу, не слишком заботясь о том, слышит ли Китнисс. — В ней столько напряжения, что его можно резать ножом. Это прекрасно.

Третьей была Октавия — высокая, тонкая, с холодным взглядом и идеально выверенными жестами. Она почти не улыбалась и говорила редко, но если говорила — то точно по делу. Именно она следила за деталями: чтобы швы не тянули, чтобы свет ложился правильно, чтобы ни одна мелочь не выбивалась из общего замысла. Пит поймал себя на мысли, что если бы Цинна был стратегом, то Октавия — инженером.

— Ты сутулишься, — сказала она ему без упрёка, скорее как констатацию. — Не от страха. По привычке. Исправь.

Он исправил.

Последним был Венийя — высокий, худощавый, с вытянутым лицом и манерой говорить так, будто каждое слово — часть шутки, понятной только ему. Он отвечал за причёску и внешний лоск, и при этом постоянно отпускал колкие комментарии, балансируя между иронией и насмешкой.

— Если уж им суждено умереть, — сказал он однажды, ловко работая над волосами Пита, — пусть хотя бы войдут в историю красиво.

Китнисс на это резко обернулась.

— Мы ещё живы, — сказала она холодно.

Венийя моргнул, потом усмехнулся, но уже мягче.

— Именно поэтому я стараюсь, дорогая.

Пит в основном наблюдал. Он смотрел, как эти люди — странные, эксцентричные, порой раздражающие — вкладывают в свою работу нечто большее, чем просто профессионализм. Для кого-то это была карьера, для кого-то — искусство, для кого-то — способ чувствовать себя нужным. Он замечал, как Цинна иногда задерживает взгляд на Китнисс дольше положенного, как Флавия старается её рассмешить, как Октавия хмурится, когда кто-то говорит о шансах на победу слишком легко.

— Они смотрят на нас как на проект, — тихо сказала Китнисс Питу во время одной из пауз, когда стилисты спорили между собой.

Подготовка костюмов неожиданно превратилась не просто в череду примерок, а в странный, местами напряжённый, местами почти комичный спектакль, в котором Эффи, Хэймитч и Китнисс играли роли, от которых сами были не в восторге, но отказаться от них не могли.

Эффи Тринкет воспринимала процесс как священный ритуал. Она буквально светилась, когда стилисты выкладывали эскизы, обсуждали ткани и световые акценты, и каждый раз, когда Китнисс начинала выглядеть слишком скептически, Эффи тут же оказывалась рядом, мягко, но настойчиво разворачивая её лицом к зеркалу.

— Дорогая, — говорила она певуче, поправляя несуществующую складку на плече Китнисс, — ты должна понимать: это не просто одежда. Это первое, что увидит Капитолий. Это твой голос, пока ты ещё молчишь.

Китнисс сжимала губы, явно борясь с желанием отступить на шаг.

— Я не хочу быть красивой, — резко сказала она в какой-то момент. — Я хочу выжить.

Эффи замерла. На долю секунды её привычная улыбка дрогнула, но она быстро взяла себя в руки.