Шайтан Иван 9 - Тен Эдуард - Страница 31

— Продолжайте, барон, — я сделал глоток вина. — Невероятно занимательно.

— Вы также, господин Смирноф, имели контакты с русскими эмигрантами, революционерами разных мастей. И вот какое совпадение — гибнет Яков Вайсер. И гибнет нарочито демонстративно.

В его глазах вспыхнул холодный, почти невыносимый торжествующий смешок — над русским медведем, который вломился в лавку высокой политики. Ротшильд был уверен, что держит меня за причинное место.

Он обставил меня по всем статьям. Доказательств нет, но кому они нужны, когда есть такие подозрения?

Мысль пронзила сознание молнией. И прежде чем он успел моргнуть, я рванул с места. Одно мгновение, и я уже за его спиной. Лезвие маленького, скрытого ножа, острое как бритва, легло холодной сталью под его челюсть, у самого горла.

— И какой же вывод вы из всего этого сделали? — прошептал я ему на ухо, ощущая, как на миг его тело обмякло от шока.

Но барон оправился поразительно быстро. Дыхание выровнялось, голос прозвучал почти спокойно, лишь с лёгкой хрипотцой:

— Убивать меня было бы глупостью. Я не собираюсь доносить на вас, да и ввязываться в противостояние лично — не в моих интересах. Мне нужна ваша коллекция, господин Смирноф. Я готов её купить. Цена не имеет значения.

— Ах, господин барон, как же вы себя недооцениваете, — голос мой звучал почти сожалеющее. — Вы не думали, что именно вы — моя цель? Куклы, банды, эмигранты… Всё это лишь тропинка, ведущая к вам. Единственной настоящей вершине.

— Не могли бы вы, господин Смирнов, убрать лезвие от моего горла. Оно мешает думать.

Я сделал шаг назад, убирая лезвие.

— Представьте: ваша отрезанная голова на полированном столе вашего же кабинета. Рядом — подробная объяснительная записка. Мотивы, доказательства, имена. Вы окажетесь на первых полосах всех газет не как жертва разбойников, а как разоблачённый кукловод. История, от которой ваш дом будет отмываться поколениями.

Ротшильд молчал, но в его глазах, лишённых теперь и тени насмешки, метались цифры, связи, последствия. Он просчитывал ущерб быстрее любого бухгалтера.

— Но… зачем? — наконец выдавил он. Вопрос прозвучал не как мольба, а как вопрос к бизнес-плану. Он пытался понять мою выгоду.

— Вы — глава дома, который не просто богат. Вы финансовое сердце Европы. При необходимости дёргаете за ниточки, и правительства танцуют. Развязываете войны или гасите их ради выгоды. Вы серый кардинал, пишущий судьбы народов на банковских чеках. Но ничто не вечно, барон. Особенно такая… избыточная концентрация власти.

Я позволил себе медленно обойти кресло, давая каждой фразе достичь цели.

— Я уберу вас. И да, вас сменит другой. Но где гарантия, что он будет обладать вашим умом, вашей дальновидностью, вашим чутьём? Вы превратили миллион в сотни миллионов. Преемник может просчитаться. Или оказаться жадным дураком. Или просто… несчастливым. А мы будем наблюдать. И если новый лидер окажется столь же опасен — уберём и его. И следующего. И так до тех пор, пока ваш великий клан не превратится в посредственную банковскую контору, дрожащую над каждым векселем и тонущую в мелких разборках. Мы не убьём ваше имя. Мы низведём его до уровня статистики.

— Вы так искренне недоумеваете, — мягко произнёс я, возвращая нож в скрытый кармашек. — Что же в моей жизни случилось? Что за личная драма заставляет меня так «ненавидеть» ваше семейство?

Я сел в кресло напротив, приняв почти что светскую позу.

— Вы ошибаетесь, дорогой барон. Чисто по-человечески я испытываю к вам глубочайшее уважение. Ваш ум, ваша воля — феномены. Но между нами стоит не личное чувство, а служебный долг. Как говорится: — Ничего личного. Только интересы дела. В моём случае — государственные.

Ротшильд, оправившись от первоначального шока, устремил на меня изучающий, пристальный взгляд. Он уже не был мишенью — он снова стал аналитиком, ищущим слабое место в новой схеме.

— Что же именно в моей… работе вас не устраивает? — спросил он, подчёркивая слово, как будто речь шла о незначительной бухгалтерской ошибке.

— Ровно то, что выходит за рамки бизнеса и вторгается в сферу политики. Конкретнее — политики, направленной против моей страны. Мне нет дела до ваших сделок и процентов, пока они не угрожают интересам Российской империи. Её безопасности. Её устоям. Её трону.

Я откинулся на спинку кресла.

— В настоящее время вы привечаете и — что существеннее — финансируете различные кружки русской эмиграции. Те самые, что под маской «борьбы за свободу» исповедуют террор и хаос. Вы поступаете точно так же, как наши общие друзья… — я сделал многозначительную паузу, — … с Туманного Альбиона. Им тоже будет сделано соответствующее внушение. Уверен, вы понимаете, о чём я.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде не осталось ни намёка на игру.

— У вашего дома есть влиятельная ветвь в Лондоне. Я рекомендую вам донести до ваших кузенов мысль, что Российская империя — не диковинный медведь для травли. Шутить с ней и недооценивать её — смертельно опасная ошибка. Для бизнеса, для репутации… и для здоровья.– Надеюсь, мы поняли друг друга? Что касается куклы… я дарю её вам.

— Вы… дарите? — Ротшильд моргнул, будто не веря своим ушам. В его глазах промелькнула детская, неподдельная растерянность. — Вы не шутите?

— Джейкоб, она бесценна. Именно поэтому я её дарю.

— А как же… остальная коллекция? — оживился барон, уже забыв о ноже у горла и угрозах, словно перелистнув страшную страницу.

— Точно, больные люди, эти коллекционеры, — с какой-то даже жалостью подумал я, наблюдая за этой мгновенной трансформацией. — Чуть ли не убивают, а он уже о куклах.

— Хотите, я расскажу вам историю этих кукол? — спросил я, смягчив тон.

— Буду бесконечно благодарен, господин… э-э? — он замер в вежливом ожидании.

— Александр, — слегка кивнул я.

— Может, чаю, кофе? Или вы, может быть, голодны? — Ротшильд уже вставал, возвращаясь в роль вежливого хозяина.

— Молодец, быстро восстановился, — мысленно похвалил я его.

— Пожалуй, кофе, — согласился я с лёгкой улыбкой.

Когда служанка принесла кофе и удалилась, я начал, медленно помешивая ложечкой:

— Мастера этих кукол не знает никто. Ходит множество мистических слухов, но достоверных сведений о нём нет. Сколько он их изготовил — тайна, но вряд ли много. Они есть в коллекциях лишь немногих счастливчиков. Одна из них, говорят, хранится в семье самого императора. Естественно, их стоимость стала баснословной. И, сами понимаете, настоящий коллекционер никогда не расстанется с подобным шедевром по своей воле.

Я сделал паузу, встречая его жадный, внимательный взгляд.

— Говорят, мастер уже умер, что, разумеется, лишь подстегнуло цены. А ещё… рассказывают, будто куклы эти сделаны не просто искусным мастером, а рукой колдуна. Что они умеют привязывать к себе, влюблять в себя своих владельцев. Признаюсь честно, — голос мой стал чуть тише, — пока они были у меня, я и сам начал чувствовать, что расстаться с ними становится… всё труднее. Будто они не желают отпускать.

Ротшильд, затаив дыхание, моментально ухватился за эту мысль.

— Александр, тогда отдайте её мне! Уверен, я справлюсь с этим… влиянием.

— Ой ли, Джейкоб? — я скептически покачал головой. — Вы лишь увидели куклу у княгини — и потеряли покой. Что же будет с вами, когда вы станете её полновластным владельцем?

— Я справлюсь, Александр, — торопливо, почти горячо заверил он. — Уверяю вас.

— Хорошо, барон, — я будто сдался под напором его страсти. — Я привезу её завтра.

— Зачем же откладывать? — Ротшильд вскочил. — Мой экипаж к вашим услугам! Он доставит вас и привезёт обратно в мгновение ока! — В его голосе звучала уже не просьба, а страстная мольба.

— Хорошо, — я сдался, сделав вид, что мне приходится уступить его настойчивости.

Ровно через три часа я снова переступил порог его кабинета. Ротшильд, измученный томительным ожиданием, встретил меня как долгожданное избавление. Не говоря ни слова, я поставил на стол перед ним футляр, а рядом — ещё один, поменьше.