Возвратный рейс - Небоходов Алексей - Страница 15

Максим глубоко вдохнул, пытаясь успокоить нервы. Нужно было подойти. Заговорить. Вести себя нормально, не пугать странностями. Николаев сделал несколько шагов, остановился, поправил шарф, снова двинулся вперёд. В эти минуты уверенный в себе архитектор чувствовал себя неуклюжим подростком, не знающим, куда деть руки и как начать разговор.

Девушка, погружённая в работу, не замечала приближения. Максим остановился на расстоянии нескольких шагов, разглядывая рисунок через плечо. Это был набросок углём – стремительный, энергичный, но удивительно точный. Особняк на бумаге казался более живым и выразительным, чем настоящий, словно художница видела в нём то, что было скрыто от обычного взгляда.

– Прекрасная работа, – произнёс Максим, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и доброжелательно. – Вы отлично чувствуете пространство и перспективу.

Девушка вздрогнула и обернулась. Их глаза встретились, и Максим снова почувствовал этот удар. Серо-голубые глаза, разлёт бровей, линия скул, даже маленький шрамик над левой бровью. И взгляд – внимательный, изучающий, с затаённым вопросом.

– Спасибо, – ответила она, и голос – боже, даже голос! – был с лёгкой хрипотцой, которую он помнил. – Вы разбираетесь в рисунке?

Максим сглотнул, чувствуя горловой спазм.

– Я архитектор, – сказал он, находя спасение в профессиональной теме. – Работаю с историческими зданиями. Ваш рисунок очень точно передаёт дух этого особняка.

Незнакомка улыбнулась, и эта улыбка – с лёгкой асимметрией, с чуть более приподнятым левым уголком губ – почти лишила его самообладания.

– Я Максим Николаев, – представился он, протягивая руку. – Руководитель архитектурного бюро.

– Елизавета Минина, – просто ответила она, пожимая руку. – Можно просто Лиза. Я художница, в основном работаю на улице, делаю зарисовки старой Москвы.

Елизавета Минина. То же имя. Та же фамилия. Не просто похожа, а полная тёзка. Максим почувствовал головокружение, словно реальность вокруг приобретает зыбкость сна. Неужели всё ещё спит? Неужели это продолжение того странного сна с отелем и мёртвыми людьми в креслах?

– Очень приятно, – выдавил Николаев, надеясь, что лицо не выдаёт бурю эмоций. – Вы часто рисуете здесь?

– Последние несколько недель почти каждый день, – кивнула Лиза, возвращаясь к работе, но продолжая разговор. – Меня заинтересовала эта площадь. Здесь словно сохранился кусочек старой Москвы, такой, какой она была… давно.

Рука уверенно двигалась по бумаге, добавляя детали к рисунку. Максим не мог оторвать взгляда от пальцев, от карандаша, порхающего над бумагой.

– Ваши работы… они где-то выставляются? – спросил он, судорожно пытаясь поддерживать разговор, не выдавая своего потрясения.

– У меня была небольшая выставка в галерее на Чистых прудах месяц назад, – ответила она, не отрываясь от рисунка. – А вообще я продаю через интернет, у меня есть страница. Но основной заработок – это уличные зарисовки на заказ. Туристы любят увезти с собой кусочек старой Москвы.

– Не продадите ли один из ваших рисунков мне? – спросил Максим, указывая на папку, где лежали уже законченные работы. – Особенно интересуют исторические здания.

Лиза приостановила работу, взглянула с лёгким удивлением, словно не ожидала такого предложения от случайного прохожего. Затем кивнула и наклонилась к стоявшей рядом сумке, достала плотную папку.

– Вот, можете посмотреть, что есть, – сказала она, протягивая папку Максиму. – В основном это зарисовки зданий вокруг этой площади и на соседних улицах.

Максим принял папку, стараясь, чтобы руки не дрожали. Открыл и начал перелистывать рисунки. Каждый был выполнен с удивительным мастерством – чёткие линии, выверенные пропорции, тонкая игра света и тени. Но дело было не только в технике. В этих рисунках чувствовалась душа – так видела город прежняя Лиза. Будто одна и та же рука водила карандашом, одни и те же глаза видели красоту в облупившейся штукатурке и потускневших от времени деталях.

– Вот этот, – Максим остановился на рисунке особняка с мезонином, который стоял в начале переулка. – Прекрасная работа. Сколько стоит?

– Пять тысяч рублей, – ответила Лиза, назвав сумму, которая для архитектора его уровня была просто символической.

Максим достал бумажник, извлёк пять тысячных купюр.

– Беру. И ещё вот этот, – он указал на другой рисунок – внутренний двор-колодец с аркой и старой липой посередине. – Обожаю эти московские дворики, они хранят столько историй.

Лиза, казалось, была удивлена щедростью, но спокойно приняла деньги и аккуратно извлекла выбранные рисунки из папки, завернув в плотную бумагу для защиты.

– Вы хорошо знаете Москву, – заметила она, передавая свёрток. – Профессиональный интерес?

– И профессиональный, и личный, – кивнул Максим, осторожно принимая рисунки. – Я всю жизнь работаю с московской архитектурой. Реставрация, реконструкция, интеграция исторических зданий в современную среду.

– Это сложно, наверное, – сказала Лиза с неожиданным пониманием. – Сохранять душу места, не превращая город в музей. Особенно с учётом того, сколько утрачено. Вот взять хотя бы дом Наркомфина – до сих пор не могу смириться с тем, как изуродовали первоначальный фасад.

Максим замер. Дом Наркомфина был реконструирован совсем недавно, всего несколько лет назад. Но она говорила о нём так, словно помнила оригинальный вид, созданный в 1930-х и значительно изменённый уже в советские времена, задолго до рождения этой девушки.

– Вы интересуетесь конструктивизмом? – осторожно спросил Николаев, наблюдая за реакцией.

– Да, очень, – оживилась Лиза. – Но ещё больше меня привлекает модерн начала века и, конечно, классическая архитектура. Знаете, что меня всегда поражало? Этот дворик на Сретенке, где был удивительный фонтан с амурами, его снесли в семидесятые, а ведь это было настоящее произведение искусства.

Теперь Максим был уверен: она говорила о дворике, который действительно существовал, но был уничтожен при реконструкции задолго до её рождения. О нём не писали в книгах по архитектуре, не упоминали в путеводителях. Это были детали городской среды, которые знали только старожилы или специалисты вроде Максима, десятилетиями изучавшие архивные материалы.

– Я помню этот фонтан, – сказал он, внимательно наблюдая за её лицом. – Мраморная чаша, бронзовые фигуры. Редкая красота.

– Да-да, именно! – Лиза воодушевилась, глаза заблестели. – И вокруг была такая удивительная чугунная ограда с виноградными лозами, до неё ещё можно было дотронуться, и в жару металл обжигал пальцы.

Она говорила так, словно сама прикасалась к той ограде, сама видела тот фонтан. Но это было физически невозможно – девушке перед ним было не больше двадцати лет, а фонтан исчез полвека назад.

Максим чувствовал, как реальность вокруг становится всё более зыбкой, как привычный, понятный мир расползается на части, позволяя заглянуть в какую-то иную вселенную, где действуют другие законы. Где возможно то, что видит сейчас перед собой – девушка с лицом, голосом, жестами и даже именем погибшей невесты, говорящая о вещах, которых не может помнить.

– А вы откуда знаете про этот фонтан? – спросил Николаев, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. – Изучали архивные материалы?

Лиза на мгновение запнулась, словно её поймали на чём-то недозволенном. В глазах промелькнула тень растерянности, потом она пожала плечами:

– Да, наверное. Я много читаю об истории Москвы. Или, может быть, видела старые фотографии. Иногда мне кажется, что я помню вещи, которые на самом деле просто где-то увидела и представила так ярко, что они стали как воспоминания.

Она рассмеялась, и этот смех – лёгкий, с тихим придыханием в конце – был настолько знакомым, что Максиму захотелось закрыть глаза и просто слушать, вспоминая все моменты, когда смеялась прежняя Лиза.

– У меня тоже так бывает, – сказал Николаев, чувствуя себя одновременно семнадцатилетним юношей и шестидесятилетним стариком. – Профессиональная деформация архитектора – иногда кажется, что помнишь здания, которых никогда не видел.