Возвратный рейс - Небоходов Алексей - Страница 14

Максим остановился рядом, делая вид, что рассматривает картину, но на самом деле изучая профиль. Она заметила взгляд, повернулась, улыбнулась улыбкой, которую запомнил на всю жизнь. Разговорились – сначала о живописи, потом о Москве, о меняющемся облике, о старых домах, которые сносили, и новых, которые росли на их месте. Николаев рассказал, что учится в архитектурном. Лиза призналась, что бросила художественное ради работы в Аэрофлоте – нужны были деньги, стабильность, перспективы.

Потом были прогулки по Москве, разговоры допоздна, рассказы о полётах и пассажирах, о проектах и чертежах. Первый поцелуй на Патриарших прудах, под мелким осенним дождём. Смех Лизы, когда Максим, весь вымокший, пытался прикрыть её курткой. Ночи в тесной комнате в коммуналке, где шёпотом, чтобы не разбудить соседей, строили планы на будущее – собственная квартира, свадьба весной, может быть, дети через пару лет, когда встанут на ноги.

Максим помнил, как волновался, провожая на каждый рейс, как считал дни до возвращения, как встречал в Шереметьево, всегда с цветами, всегда с новыми историями о том, что случилось за время отсутствия. Помнил, как Лиза рассказывала о работе – иногда с восторгом от встреч с интересными людьми и новых мест, иногда с усталостью от бесконечных перелётов и требовательных пассажиров. Помнил, как однажды пришла расстроенная, рассказала о каком-то конфликте с командиром корабля, но быстро перевела разговор, не желая погружать в свои рабочие проблемы.

А потом был роковой рейс из Владивостока. Телефон зазвонил в половине третьего ночи. Максим схватил трубку, ещё не понимая, что этот звонок разделит жизнь на до и после.

– Капитан Лосев, линейный отдел милиции аэропорта Красноярска. Елизавета Андреевна Минина числится вашим контактным лицом. Вынужден сообщить о её смерти. Требуется опознание. Вы можете приехать?

Николаев не помнил, как оделся, как поймал такси. Помнил только холодные стены морга в Красноярске, куда перенаправили самолёт, и лицо на металлическом столе – искажённое мукой, совсем не похожее на лицо человека, умершего от сердечного приступа.

И слова врача, которые запомнил на всю жизнь:

– Я не могу это официально подтвердить, но есть признаки, не соответствующие сердечной недостаточности. Больше похоже на отравление. Но начальство настояло на сердце. Знаете, как это бывает… Никто не хочет скандалов, особенно в авиации.

Отравление. Слово, которое Максим гнал от себя все эти годы. Слово, означавшее, что смерть Лизы не была несчастным случаем. Что кто-то намеренно отнял её у него. Но кто? И почему? Эти вопросы остались без ответа, похороненные под официальными заключениями и бюрократическими отписками.

Николаев пытался расследовать смерть, конечно. Искал свидетелей, разговаривал с другими бортпроводницами, летавшими с Лизой. Когда добрался до морга в Красноярске, патологоанатом развёл руками:

– Вскрытия не было. Поступил звонок сверху, тело сразу оформили на выдачу. Я только успел осмотреть внешне.

Везде Максим наталкивался на молчание, на страх. Одна стюардесса шепнула в коридоре аэропорта:

– Не копайтесь в этом. Командир экипажа – человек с серьёзными связями.

Другая, уже выпив на поминках, начала:

– Перед вылетом была такая странная ситуация…

Но тут же осеклась, увидев чей-то взгляд. Со временем расследование зашло в тупик, свидетели разъехались, а документы с пометкой «Сердечная недостаточность» затерялись в архивах.

Только в памяти Лиза оставалась такой же яркой, такой же живой. И вот теперь – эта девушка на площади, словно сошедшая с фотографии сорокалетней давности. Совпадение? Или судьба наконец решила дать шанс узнать правду?

Дедовские часы в гостиной пробили десять. Максим вздрогнул и поднял взгляд на потемневший циферблат. Медный маятник качнулся вправо-влево, отражая тусклый свет настольной лампы. Эти часы – единственное, что осталось от коммуналки на Таганке, где родился.

Мать-инженер с вечно усталыми глазами. Отец, так и не простивший сыну отказ от военной карьеры. Архитектурный институт, первые чертежи, первые проекты. Лиза с этюдником на выставке. Кольцо в бархатной коробочке. Телефонный звонок среди ночи. Сорок лет одиночества. Квартира на Пресне, заполненная книгами и чертежами. Седина в волосах, морщины у глаз, больные колени, привычка разговаривать с фотографиями. Шестидесятилетие, отмеченное в ресторане «Пушкинъ» с размахом – хрусталь звенел под тосты коллег, партнёры жали руку, министр вручил удостоверение «Заслуженного архитектора России». Фотографы, шампанское, речи. А потом – возвращение в пустую квартиру. И странные сны о мертвецах, начавшиеся после пятидесяти.

Николаев бережно положил фотографию, поднялся с кресла и решительно направился к двери. Ключ от комнаты памяти скользнул в карман рубашки, ближе к сердцу. Максим вернулся в гостиную, подошёл к окну. Внизу раскинулась ночная Москва – город, который помогал строить все эти годы.

Утро вторника встретило Максима решимостью, которой он не испытывал уже много лет. Ночь прошла почти без сна – воспоминания о вчерашней встрече не давали забыться даже на час. Николаев лежал в постели, глядя в потолок, перебирая каждую деталь, каждый жест, каждую чёрточку лица девушки с мольбертом.

Сомнений не оставалось – сходство было поразительным, словно время остановилось и сохранило Лизу молодой и прекрасной, пока сам Максим состарился на целую жизнь. И теперь, глядя на своё отражение в зеркале ванной – морщины, седые волосы, усталые глаза – принял решение: сегодня же вернуться на ту площадь и найти её снова. Узнать имя. Заговорить. И, возможно, приблизиться к разгадке тайны, которая начала складываться из странных снов об отеле, мёртвых людей в креслах и этой невероятной встречи.

Позвонив в офис, Максим сообщил Алёне, что сегодня будет работать удалённо. Голос звучал спокойно и деловито, но внутри всё клокотало от нетерпения, от странной, почти юношеской тревоги. В шестьдесят лет, после десятилетий профессиональной дисциплины, Николаев вдруг стал похож на школьника, прогуливающего уроки ради первого свидания. Эта мысль заставила усмехнуться, глядя на своё отражение в зеркале лифта, спускающегося в подземный гараж.

– Успешный архитектор, глава бюро с миллионными контрактами, уважаемый член профессионального сообщества – и вот, убегаю из офиса, как подросток, – подумал Максим, садясь в машину.

Но в этой мысли не было ни раздражения, ни стыда – скорее странное, давно забытое чувство азарта, предвкушения чего-то важного и, возможно, прекрасного.

Маршрут до исторического центра был знаком до последнего поворота. Максим машинально вёл автомобиль по знакомым улицам, но всё существо уже было там, на маленькой площади, где вчера произошла невозможная встреча. Что, если не найдёт? Что, если вчерашняя встреча была просто игрой воображения, галлюцинацией усталого разума? Или, что ещё хуже, если девушка была настоящей, но, напуганная странным поведением немолодого мужчины, больше не появится в этом месте?

Максим припарковал машину за два квартала от площади и дальше пошёл пешком. В отличие от вчерашнего тёплого вечера, сегодня в воздухе чувствовалась прохлада, и утреннее небо затягивали лёгкие облака, придававшие городу странную, призрачную атмосферу. Звуки казались приглушёнными, краски – размытыми, словно старая фотография, на которой присутствие прошлого ощущалось сильнее, чем настоящего.

Выйдя на площадь, Максим сразу увидел её. Девушка стояла почти на прежнем месте, но теперь мольберт был повёрнут в другую сторону, и она рисовала другой ракурс старинного особняка с лепниной и эркером. На ней было пальто цвета охры, потёртые джинсы, цветная бандана, удерживающая волосы. И знакомые движения – уверенные, точные, с паузами для критического взгляда на рисунок, с характерным наклоном головы, который Максим так хорошо помнил.

Пульс участился, во рту пересохло. В эти секунды, наблюдая издалека, Николаев был готов поверить в любые невозможные теории – в переселение душ, в параллельные миры, в нарушение законов времени. Реинкарнация? Двойник? Потомок, в котором гены проявились с невероятной точностью? Или то, о чём даже не осмеливался думать – что каким-то необъяснимым образом сама Лиза вернулась из прошлого, молодая и прекрасная, какой запомнил сорок лет назад?